Дождь барабанил по панорамным окнам, превращая вечерний город в размытую акварель. Оля стояла у зеркала в спальне, поправляя колье – подарок мужа на годовщину. Тонкая платина, три бриллианта. Год назад она бы подумала, что это бутафория, но колье было настоящим.
– Ты волнуешься, – сказал Андрей, появляясь в дверях.
Он не спрашивал, он утверждал.
– Нет, – Оля помолчала. – Я вообще ничего не чувствую. Это нормально?
Он подошёл, положил руки ей на плечи. В его взгляде всегда была эта спокойная уверенность, которая когда-то спасла её.
Уверенность Андрея и его умение крепко стоять на ногах сразу впечатлили Олю. Он не задавал лишних вопросов, когда они познакомились, просто был рядом с ней с самого начала. Оля была диспетчером на телефоне, а он – водителем в службе доставки. Каждый день он приносил ей маленькие подарочки: книги в мягких обложках, игрушки для сына, шоколадки. Хотя, конечно, мог сделать куда более дорогие подарки. Потом он объяснил, что устал от меркантильных женщин, поэтому решил притвориться обычным парнем.
О его деньгах Оля узнала через три месяца после свадьбы, когда Андрей повёл её к нотариусу, и она увидела список того, что теперь принадлежало им обоим. Она тогда разозлилась из-за его обмана. А он сказал:
– Я должен был знать, что ты любишь меня, а не мои деньги.
Они помирились. И жили хорошо. Оля научилась принимать подарки, но так и не научилась просить. Эта привычка – надеяться только на себя – въелась в неё ещё в детстве.
– Она приедет через полчаса, – сказал Андрей, глядя на часы. – Если ты передумаешь, я сам с ней поговорю.
– Нет, – Оля выпрямила спину. – Пусть приезжает. Я хочу посмотреть ей в глаза.
***
Мать она не видела пять лет. Пять лет назад Оле было семнадцать, и она держалась за край кухонного стола так, что побелели костяшки.
– Ты хоть знаешь, кто отец?
Голос матери был злым и безразличным: она готовила ужин для своего любимого Гошеньки, который сидел в комнате и играл в планшете.
– Он не будет мне помогать, – сказала Оля.
– Тогда о чём разговор? Записывайся в консультацию на выскабливание.
– Я не буду этого делать.
Мать повернулась. В её руке была сковорода. Оля на секунду испугалась, что мать ударит её, но та просто поставила сковороду на выключенную конфорку.
– Тогда собирай вещи. В моём доме не будет гулящей.
– Мам, но я твоя дочь, ты не можешь…
– Ты была ошибкой, как и твой отец. А ошибки следует исправлять.
В памяти это всегда было смазано. Как Оля выходила из подъезда с рюкзаком. Как не знала, куда идти. Как тётя Надя, папина сестра, открыла ей дверь в два часа ночи и сказала:
– Заходи. Найдём и тебе место.
Тётя Надя не была доброй. Она была честной. Оля жила у неё три года, и каждый месяц слышала:
– Твоя мать – беспринципная, но ты не становись такой. Работай, Ольга. Никому ты не нужна, кроме себя и этого карапуза.
Оля работала. Училась на вечернем. Спала по четыре часа. Иногда ей казалось, что она никогда не выберется.
Андрей появился как раз в тот момент, когда она перестала ждать чуда.
***
Дверь открыл Андрей. Оля не пошла встречать – она осталась в гостиной, стоя у камина, и смотрела, как в проёме появляется мать.
Та постарела. Это была первая мысль, которая пронзила Олю. Седина, которую мама раньше тщательно закрашивала, теперь покрывала всю её голову. Пальто старое, но чистое. Держится прямо, но руки дрожат.
Гоши с ней не было.
– Здравствуй, Оля.
Оля молчала. Андрей шагнул вперёд и сказал мягко, как он умел:
– Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе?
– Спасибо, сынок. – Мать посмотрела на него с такой жадной благодарностью, что Олю передёрнуло. Сынок. Она своего сына родила, вырастила, а этого называет «сынок», потому что у него есть деньги.
Они сели. Оля – в кресло напротив, Андрей – рядом с матерью на диване. Расстановка была символической: он – между ними.
– Я пришла не просить, – начала мать. – Я пришла сказать. Гоша болен.
Оля не ожидала этого. Она ждала жалоб на маленькую пенсию, намёков на помощь, требования возместить траты на её воспитание. Но не этого.
– Что?
– Химия дорогая, но дело не в деньгах. Он… – мать запнулась, и впервые в жизни Оля увидела её растерянной. – Он не хочет лечиться. Говорит, что если Бог решил, значит, так надо. Я не могу его уговорить… – Она подняла глаза на Олю. – Он тебя всегда слушал. Может, ты поговоришь с ним?
Оля замерла. В её голове смешались воспоминания: Гоша, который смотрел на неё сияющими глазами. Гоша, который отдавал ей самую вкусную конфету. Гоша, который однажды сунул руку в свечку, потому что Оля в шутку ему это велела.
– Ты выгнала меня, когда я была беременна, – голос Оли звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Мне было семнадцать. Я жила впроголодь, оставляла сына с тётей, чтобы работать по ночам. Где ты была?
– Я была дурой, – сказала мать.
Оля ждала оправданий. Но их не последовало.
– Я всю жизнь была дурой, – повторила мать и заплакала. Беззвучно, некрасиво, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
Оля смотрела на неё и чувствовала только пустоту. Ни жалости, ни злорадства. Пустоту.
Андрей поймал её взгляд и слегка кивнул. Он не давил. Он просто показал, что рядом.
– Я поговорю с Гошей, – сказала Оля. – Но это не значит, что я простила тебя. И не значит, что я дам тебе деньги. Если нужно, я оплачу лечение сама, напрямую клинике. А ты…
Она замолчала, подбирая слова. Но слов так и не нашлось.
***
Гошу Оля навестила на следующий день.
Он лежал в областной больнице, в палате на троих. Соседи – пожилые мужчины – с интересом рассматривали Ольгу, но она не обращала на них внимания. Гоша похудел, под глазами залегли тени, но улыбнулся он той же мальчишеской улыбкой, что и в детстве.
– Сестричка, – сказал он. – Пришла посмотреть, как я исчезаю?
– Не смешно, – Оля села на край кровати. – Гош, что за ерунду ты несёшь? Почему отказываешься от лечения?
Он отвернулся к окну.
– А смысл? Чтобы она потом сказала: «Я тебя вылечила, ты мне должен»? Ты знаешь, какая она. Я не могу больше жить с ней. Понимаешь, не могу.
Оля взяла его за руку.
– Послушай. Я договорилась с врачами. Тебя переводят в специализированный центр. Там будут лучшие специалисты. Индивидуальная палата. Я буду каждый день тебя навещать. Ты должен бороться.
Гоша усмехнулся.
– Никому я ничего не должен.
Оля сжала его руку.
– Должен. Своему племяннику. Он так мечтает познакомиться с дядей. Чтобы было к кому обратиться в трудную минуту, понимаешь? У него ведь никого нет, кроме меня и моего мужа. А теперь будешь ты. А у тебя будем мы. Ты не один, слышишь?
Она сказала это и вдруг поняла, что говорит не только ему, но и себе. Семнадцатилетней девочке, которая стояла на кухне и держалась за стол, чтобы не упасть.
***
Удивительно, но брат её послушал. Оля действительно приезжала к нему каждый день вместе с Митей. Митя называл его «дядя Гоша» и приносил свои рисунки.
Когда мать приехала во второй раз, она уже не плакала. Села напротив Оли и долго молчала.
– Я не буду просить прощения, – сказала она наконец. – Я просила его тысячу раз в своей голове, и это ничего не изменило. Но я прошу тебя дать мне шанс.
Оля смотрела на неё. В её памяти всё ещё жила та женщина со сковородой, та женщина, которая сказала: «ошибки исправляют». Но сейчас напротив сидела другая. Уставшая, постаревшая, с дрожащими руками.
– Я не знаю, смогу ли тебя простить, – сказала Оля. – Но я хочу, чтобы Митя знал свою бабушку. Если ты готова быть для него только бабушкой. Без претензий. Без попыток сделать из него «правильного» ребёнка. Без сравнений. Ты можешь?
Мать кивнула.
– Я научусь.
***
В день, когда Гошу выписали из больницы, Оля устроила ужин. Небольшой – для своих. Митя, Гоша, Андрей. И мать.
Мать сидела в углу, тихая, почти незаметная. Митя принёс ей свой новый рисунок – он, Оля с Андреем, Гоша и даже бабушку он нарисовал, правда, в самом уголке. Мать взяла его и вдруг расплакалась. Оля хотела подойти, но замерла. Андрей обнял её за плечи.
– Ты как? – прошептал он.
– Я не знаю, правильно ли это, – ответила Оля. – Впускать её обратно.
– А ты не впускаешь, – он поцеловал её в висок. – Ты ставишь условия. Ты сама решаешь, сколько ей быть рядом. Ты больше не та девочка, которую можно выгнать. Помнишь?
Оля посмотрела на мать, которая сидела с её сыном, держа в руках детский рисунок. Она не чувствовала любви. Но чувствовала что-то другое – усталое, тяжёлое, похожее на принятие. Она подошла и села рядом.
– Рисунок красивый, – сказала мать, вытирая слёзы.
– Красивый, – согласилась Оля.
Они замолчали. Митя прижался к бабушке, доверчиво, по-детски. Оля смотрела на них и думала: «Прощения не будет. Но, может быть, оно и не нужно. Может быть, достаточно просто сидеть рядом и не выгонять».
