— Артём! Ты что творишь? — бабушка так стукнула ложкой по столу, что кружка подпрыгнула.
Мальчик замер с надкусанным куском хлеба в руке. Краюшка шлёпнулась на пол маслом вниз.
— Я нечаянно, — буркнул Тёмка и пнул хлеб ногой под стол. Подальше, чтоб не видеть.
— Подними сейчас же! — голос бабушки дрогнул. Бабушка Нина уже несколько лет плохо ходила — ноги болели, поэтому она передвигалась по квартире, опираясь на ходунки. Она с трудом приподнялась, глядя на правнука так, будто он не хлеб, а что-то живое пнул.
— Ерунда, бабуль. Новый кусок возьму, — Тёмка потянулся к хлебнице.
— Не смей!
Мальчик отдёрнул руку. Бабушка Нина никогда так не кричала. Ей уже под семьдесят, она голодные годы пережила, потому и хлеб бережёт как зеницу ока.
— Ты знаешь, сколько людей этот хлеб растило? — бабушка, тяжело переступая с ходунками, приблизилась к столу. — Поле его кормило. Дождик поливал. Солнышко грело. Комбайнёр убирал. Мельник молол. Пекарь ночь не спал, тесто месил. А ты его — ногой?
— Да ладно, бабуль… — Тёмка закатил глаза. — В магазине этого добра навалом. Сорок рублей всего.
Бабушка Нина медленно, опираясь на ходунки, нагнулась. Тёмка даже дышать перестал — она же упадёт! Но бабушка достала тот злополучный кусок, стряхнула пыль и положила на край стола.
— Сорок рублей, говоришь? — она тяжело дышала. — А если магазинов не станет? А если война? Если голод? Я в девяносто третьем эту буханку по талонам месяц ждала. Моя свекровь, царствие небесное, в очереди с ночи стояла, чтоб детей накормить. Тоже скажешь, ерунда?
Тёмка молчал. Ему стало стыдно, но признавать не хотелось.
— Уроки сделал? — сменила тему бабушка, отдышавшись.
— Сделаю. По русскому диктант писали.
— На сколько?
— На четыре, — Тёмка гордо вздёрнул подбородок.
— Врёшь небось? — бабушка прищурилась. — Мать придёт — проверит. Я твои четвёрки знаю. У тебя в дневнике то тройка, то двойка, а четвёрки только в мечтах.
— Обижаешь, бабуль! — Тёмка доел котлету, сполоснул тарелку под краном. — Я с Бимой гулять, потом уроки.
— Бима с утра просился, — бабушка кивнула на пса, который крутился у двери, звеня поводком. — Только к железной дороге не ходи. Слышишь?
— Ага, — Тёмка уже натягивал куртку.
Бима появился у них два месяца назад. Мать притащила с работы — сказали, выкинуть хотели. Маленький, лопоухий, наглый до ужаса. Тёмка влюбился сразу. Решил вырастить из него самого умного пса во дворе.
—
Был октябрь, но днём ещё тепло. На улице моросил мелкий дождик, листья под ногами хлюпали. Бима носился как угорелый, обрызгал Тёмку с ног до головы.
— Ну ёлки-палки, Бим! — ругался Тёмка без злости. — Весь мокрый, мать же ругаться будет.
Пёс носился по тропинке вдоль путей. Тёмка нашёл палку, замахнулся:
— Апорт!
Бима рванул, схватил, принёс обратно, виляя хвостом так, что казалось, сейчас оторвётся. Тёмка довольно улыбнулся.
Мимо прогромыхал товарняк. Тёмка замер, считая вагоны. Тридцать восемь! Он любил поезда. Представлял, как люди едут в тёплых вагонах, смотрят в окна, пьют чай. А в товарных — уголь, нефть, лес.
Поезд уполз за поворот. Тишина. Только ворона каркала где-то далеко. Дождь тем временем закончился, но в лесу было сыро.
— Бима! — Тёмка оглянулся. — Бим!
Пусто. Пса не было.
— Бима, дурак, ты где?
Сердце ёкнуло. Мать убьёт, если собаку потеряет. Тёмка заметался по тропинке, заглядывая в кусты. Никого.
И тут он увидел дыру. Прямо в земле, метрах в десяти от путей. Старая, заросшая травой, края осыпались. Тёмка подошёл ближе. Внизу темнота.
— Бима? — позвал он шёпотом.
Из темноты донёсся жалобный скулёж.
— Дурак! — выдохнул Тёмка. — Сиди там, я сейчас.
Он лёг на живот, свесился вниз. Темно, хоть глаз выколи. Дождь кончился, но трава оставалась скользкой. Тёмка попытался нащупать ногой край, но подошва соскользнула, и мальчик кубарем полетел в темноту.
—
Тёмка очнулся от холода. Он лежал на сырой земле. Рядом возился Бима и скулил, тыкаясь носом ему в щёку.
— Живой, дурак? — прохрипел Тёмка. — Куда ж ты полез?
Бима лизнул его в нос.
Тёмка поднял голову. Наверху чернел круг неба. Метра три, наверное. Стены кирпичные, скользкие, мхом покрытые. Колодец старый, заброшенный. Воды на дне почти не было — только сырая земля. Видно, колодец давно заилился, и вода уходила в грунт.
— Блин, — выдохнул Тёмка. — Блин, блин, блин.
Он похлопал по карманам. Телефона нет. Дома забыл.
— Дурак, — сказал он себе. — Самый настоящий дурак.
Бима снова лизнул его. Сел рядом, положил голову на колени.
— Холодно? — Тёмка прижал пса к себе. — Потерпи, найдут нас. Обязательно найдут.
Но внутри было страшно. Вдруг никто не придёт? Мама с работы вернётся, а его нет. Бабушка плачет. А он тут сидит.
В животе заурчало. Есть хотелось зверски. Тёмка вспомнил обед, котлету, а потом — хлеб, который он пнул под стол.
— Если б я знал… — прошептал он. — Я б ту корочку, самую чёрствую, съел бы. С руками бы оторвал.
Вспомнил, как бабушка собирает крошки со стола, отправляет в рот. Как мать говорила: «Бабушка голод пережила. Для неё хлеб — святое». А он смеялся. За глаза дразнил.
— Дурак, — повторил Тёмка громче.
Бима тявкнул, будто соглашаясь.
— И ты дурак, — Тёмка погладил пса. — Зачем сюда полез? Теперь сидим оба.
Наверху стемнело совсем. Стало холодно и сыро. Тёмка попробовал кричать, но голос срывался. Кто услышит из такой глубины?
— Если выберусь, — пообещал Тёмка в темноту, — никогда больше ни кусочка не брошу. Всё буду доедать. И бабушке помогать. Честное слово.
Бима вдруг завозился, подбежал к стене и начал царапать кирпичи. Тёмка присмотрелся: в стене были старые выбоины, торчали корни. Бима, лёгкий и цепкий, ухватился зубами за корень и полез вверх. Через минуту его морда исчезла в темноте, только комья земли посыпались вниз.
— Бим! — крикнул Тёмка. — Ты куда?
Сверху донёсся лай, а потом стихло.
Тёмка остался один. Стало ещё страшнее.
—
Бабушка Нина глянула на часы. Прошёл час. Тёмки нет.
— Ну где ж тебя носит? — пробормотала она, вглядываясь в тёмное окно.
Прошло ещё полчаса. Бабушка набрала номер. В коридоре заиграла мелодия. Телефон Тёмки пиликал в школьном рюкзаке.
Сердце сжалось.
— Господи, только бы жив был…
Она позвонила дочери. Ирина примчалась через двадцать минут — бледная, с трясущимися руками. По дороге она набрала 112, но диспетчер сказал ждать — время шло, а Ирина не выдержала.
— Мам, ну как так? Ты не видела, куда он пошёл?
— К путям, — бабушка заплакала. — Я ж сказала не ходить, а он… Я виновата, не уследила…
В дверь позвонили. Ирина рванула открывать. На пороге стоял сосед, дядя Лёша, и держал за ошейник мокрого, перепачканного глиной Биму.
— Ваш скакун у подъезда сидел, скулил, — начал сосед, но осекся, увидев заплаканные лица. — А пацан где?
— Пропал, — выдохнула Ирина. — Уже два часа.
Бима вдруг рванул с рук соседа, подлетел к входной двери и заскрёб когтями, подвывая.
— Он знает! — закричала Ирина. — Дядя Лёша, он знает, где Тёмка!
— В полицию звонила? — спросил сосед.
— Звонила, сказали ждать. Я не могу ждать!
— Тогда бегом, я с тобой, — дядя Лёша махнул рукой. — По дороге ещё позвоню, пусть выезжают.
Они выбежали. Бабушка осталась в коридоре одна. Она стукнула кулаком по ходункам.
— Ноги мои старые, чтоб вам пусто было! — закричала она в пустоту. — Если б не вы, я б сама внука нашла…
И снова заплакала, уткнувшись лицом в ладони.
Бима бежал впереди, то и дело останавливаясь и оглядываясь. Ирина и дядя Лёша еле поспевали. В лесу было темно, фонарик выхватывал только мокрые стволы деревьев.
— Туда? — кричала Ирина. — Бим, туда?
Пёс вдруг свернул с тропинки и помчался к зарослям. Ирина рванула за ним.
— Стой! — закричал дядя Лёша. — Там яма! Я тут знаю, старый колодец!
Но Ирина уже была на месте. Она упала на колени, посветила фонариком вниз.
— Тёмка!
— МАМА! — заорал снизу Тёмка. — МАМА, Я ЗДЕСЬ!
— Живой! — Ирина разрыдалась. — Дядя Лёша, он живой!
Сосед подбежал, глянул вниз.
— Глубина небольшая. Бегом за верёвкой! У меня в машине есть.
Через десять минут Тёмка сидел на земле, закутанный в мамину куртку, и дрожал. Бима прыгал вокруг, пытаясь лизнуть его в нос.
— Дурак ты, Бимка, — шептал Тёмка, обнимая пса. — Самый лучший дурак на свете.
—
На кухне горел свет. Чайник кипел в пятый раз. Тёмка сидел завёрнутый в одеяло, с кружкой в руках, и глотал горячий чай, обжигаясь.
— Не спеши, — мать гладила его по голове. — Всё хорошо теперь.
— Бабуль, — Тёмка посмотрел на бабушку Нину. — Я понял.
— Что понял, родной? — бабушка утирала слёзы фартуком.
— Про хлеб. Про крошки. Я в том колодце сидел, есть хотел — думал, с ума сойду. И ту корочку вспомнил, которую пнул. Я бы её поцеловал, если б она у меня была. Я больше никогда не буду так делать. Честное слово.
Бабушка, опираясь на ходунки, медленно наклонилась к нему и обняла.
— Главное, живой, — прошептала она. — А хлеб… хлеб мы всегда уважать будем. Вместе. Да?
— Да, — Тёмка уткнулся носом ей в плечо. — Прости меня, бабуль.
— Бог простит, — бабушка перекрестила его. — Ешь давай. Вон мать бутербродов наделала.
Тёмка взял бутерброд, откусил большой кусок. Жевал медленно, смакуя каждый глоток.
— А Бима где?
— Спит, — мать улыбнулась. — Набегался, герой. Если б не он, не нашли бы тебя.
— Молодец, Бимка, — Тёмка зевнул. — Надо Бимку завтра угостить чем-нибудь вкусным. Он заслужил.
— Дадим, — пообещала мать. — Идём, спать пора.
Тёмка допил чай, встал. Проходя мимо хлебницы, остановился, достал кусок хлеба, понюхал.
— Вкусно пахнет, — сказал он. — Спокойной ночи, бабуль. Спокойной ночи, мам.
В комнате было темно. Тёмка лёг, Бима тут же запрыгнул на кровать, улёгся в ногах.
— Слышь, Бим, — прошептал Тёмка в темноту. — Бабушка правильно говорит. Хлеб выбрасывать нельзя. Понял?
Бима во сне пошевелился, ткнулся мокрым носом в Тёмкину ногу и засопел.
