Что держит человека в глухой деревне? Не привычка и не бедность

Принято думать: если человек живёт в глухой деревне, в отрыве от цивилизации, в сорока километрах от ближайшего асфальта — значит, либо денег нет уехать, либо привык, оброс корнями, как пень мхом, и уже не выдрать. Либо — третье, самое расхожее — спился.

Я и сам так думал. Пока не встретил Егора Ивановича.

Деревня была — одно название. Четыре жилых двора на берегу реки, остальные дома чернели пустыми глазницами. Магазин закрыли ещё в нулевых, школу — того раньше, фельдшерский пункт приезжал раз в неделю и то не всегда. Дорога — направление. Зимой ещё куда ни шло, по зимнику можно выбраться, а в распутицу — сиди и жди.

Приехал я туда по заданию редакции — сделать материал об исчезающих деревнях. Обычный такой репортаж: «Как умирает русская глубинка». С фотографиями покосившихся изб и одиноких старух. Приехал с чувством исполняемого долга и с тайной мыслью, что через пару дней вернусь в тёплую квартиру, к горячей воде и интернету, и напишу что-нибудь щемящее, с правильной грустью в финале.

А вышло иначе.

Егор Иванович встретил меня у покосившегося забора. Лет семьдесят, сухощавый, с прямым взглядом и руками, которые, видно было, ещё не забыли, что такое работа. Не пил — я это сразу определил, по глазам, по речи ясной. И одет был не в обноски — чисто, аккуратно, даже с каким-то достоинством.

— Здравствуйте, — говорю. — Я журналист. Хочу про жизнь вашу написать. Почему не уезжаете?

Он глянул на меня с прищуром. Не враждебно, а оценивающе — как на вещь, которую прикидываешь: пригодится в хозяйстве или так, ерунда.

— А ты, парень, сам-то откуда?

— Из города.

— И чего там хорошего?

Я начал рассказывать — работа, удобства, кино, рестораны, люди, движение. Говорил и чувствовал: не убеждаю. Он слушал, кивал, а глаза смеялись. Потом перебил:

— Ну пойдём. Покажу тебе кое-что.

И повёл меня за околицу.

Шли мы минут двадцать лесом. Тропинка была узкая, но видно — хоженая. Егор Иванович шагал легко, я за ним еле поспевал. Вышли к небольшому озеру. Вода стояла зеркальная, в ней отражались сосны, небо и что-то ещё — что-то такое, от чего я невольно остановился и замолчал.

— Здесь мой прадед рыбу ловил, — сказал Егор Иванович. — И дед. И отец. И я. Вон там, видишь, берег пологий? Там я в пять лет первого окуня вытащил. Отец меня на плечи посадил и по всей деревне пронёс — вот, мол, мужик растёт.

Он замолчал, глядя на воду. Потом повернулся ко мне:

— Ты спрашиваешь — почему не уезжаю. А я тебя спрошу: куда? Вот это озеро, эти сосны, эту землю — куда я их повезу? В город, в чемодане?

— Ну… — начал я. — Там другая жизнь. Благоустроенная. Там будущее.

— Будущее, — повторил он. — А у меня тут, по-твоему, прошлое? Нет, парень. У меня тут всё сразу. Вот под этой сосной я в первый раз девушку поцеловал. Вот на этом бугре мы с отцом сено косили — я ещё мальчишкой был, литовку еле держал, а он меня учил: «Ты не спеши, ты чувствуй траву». А вон там, где берёзы, мать грибы собирала, я за ней с корзинкой бегал. И все они — и прадед, и дед, и отец, и мать — все они здесь. Не на кладбище, нет. А вот здесь, у озера, на покосе, под сосной. Я иду по деревне — и с каждым из них говорю. Не вслух, конечно. А так… внутри.

Я молчал. Мне вдруг стало неловко за свой вопрос, за свой диктофон в кармане, за весь этот репортаж «об исчезающих деревнях».

— Ты, наверно, думаешь: дед из ума выжил, с мёртвыми разговаривает, — усмехнулся Егор Иванович. — А я тебе так скажу: это вы, городские, с мёртвыми не разговариваете. Вы вообще ни с кем не разговариваете. Каждый в своём телефоне, каждый в своей коробке. А у нас тут — каждый камень говорит. Каждая тропинка помнит. Я вот иду мимо дома, где Петровы жили — уехали давно, в девяностых ещё — а я всё равно с ними здороваюсь. Потому что помню. И пока я помню — они живы.

— Но вас тут четыре двора, — сказал я тихо. — Вам же тяжело. Дорог нет, врача нет, зимой заметает…

— Тяжело, — согласился он. — А ты думаешь, в городе легко? В городе по-другому тяжело. Там душа устаёт. А тут — тело. Но тело отдохнёт, а душа… душу, парень, лечить труднее. Я когда в город приезжаю — к дочери, она зовёт — я там через три дня задыхаться начинаю. Как рыба на берегу. Воздуха не хватает. Не того воздуха, которым дышат, а другого — которым живут.

Я его понял. Не умом — а чем-то другим, о чём городской человек вспоминает только в редкие минуты, на природе, в тишине, перед сном.

Мы вернулись в деревню затемно. Егор Иванович затопил печь, поставил чайник. Сидели, пили чай с брусничным вареньем. И он рассказывал — спокойно, неторопливо, как о само собой разумеющемся.

Про то, как в девяностые совхоз рухнул и все соседи подались кто куда: кто в райцентр, кто в город, кто на север на вахту. Про то, как жена умерла — давно, лет пятнадцать назад, — и как он остался один. Про то, как дочь приезжала, плакала: «Папа, поехали со мной, ну что ты тут один, как сыч». А он отказался. Не потому что упрямый. А потому что — как это объяснить? — он здесь не один.

— Вот смотри, — сказал он и достал с полки старый альбом. — Это отец мой, Иван Егорович. Прошёл войну, два ранения, вернулся — и сюда. Ему предлагали: оставайся в Ленинграде, квартира, работа. Нет. Вернулся. Говорил: «Я там, на фронте, знаешь, о чём думал? Не о победе. Об этом вот озере. О тумане над водой. О том, как пахнет сено в июле». И вернулся. И жил здесь до восьмидесяти шести. И я ему благодарен.

— За что?

— За то, что он вернулся. За то, что я родился здесь, а не в городе. За то, что я знаю, как пахнет сено в июле. А ты знаешь?

Я неловко улыбнулся. Нет. Не знаю.

Утром я уезжал. Егор Иванович вышел проводить. Стоял у калитки — прямая спина, ясный взгляд. Собака сидела рядом, старая уже, с седой мордой. Они были похожи — человек и собака: оба немолодые, оба спокойные, оба на своём месте.

— Напиши правду, — сказал он на прощание. — Вы там всё про нас пишете: умирающая деревня, бесперспективная глубинка, бедность, безысходность. А ты напиши, что тут люди живут. Понимаешь? Не доживают — живут. И это их выбор. Не от бедности, не от привычки. А от… — он задумался. — От правды. Тут она простая. Не прикрытая ничем. Тут сразу видно: кто ты есть. И земля эта… она не предаёт. Она тебя помнит. Даже когда ты уходишь — она ждёт. Ты это… передай им там, в городе. Может, кто и поймёт.ё

Я обещал.

И вот, сижу теперь в своей тёплой квартире, смотрю на экран ноутбука и думаю: а понял ли я сам?

Наверно, не до конца. Но что-то во мне изменилось после той встречи. Теперь я иногда просыпаюсь под утро и вдруг вспоминаю — озеро, сосны, зеркальную воду. И человека, который сказал: «Я иду по деревне и с каждым из них говорю».

И мне почему-то становится спокойно.

Не привычка держит человека в глухой деревне. И не бедность. Держит его то, что он там — не один. С ним его мёртвые. С ним его земля. С ним его правда. А это, если вдуматься, больше, чем весь городской комфорт, вместе взятый.

В городе мы всё время куда-то бежим. А там — стоят. Стоят на своей земле, как эти сосны у озера. И ветер их гнёт, и мороз ломает, и люди смеются: «Чего вы там держитесь?» А они держатся. Потому что знают — если отпустить, если уйти, то кто тогда будет помнить? Кто тогда расскажет этому озеру, что его вода — особенная? Кто скажет этой тропинке, что по ней ходили отцы и деды? Кто сохранит этот мир, который держится не на деньгах и не на удобствах, а на памяти и любви? Никто. Вот поэтому и живут. Вот поэтому и не уезжают. Не от бедности. Не от привычки. От правды.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Что держит человека в глухой деревне? Не привычка и не бедность
Любовь и Фомка