Человек, которому дом не нужен

Родня стояла группами, женщины плакали, мужчины молчали. Николай смотрел на свежий холмик и держал за плечи двоих детей. Дошкольник Мишка вертел головой и не понимал, почему все так тихо говорят. Пятнадцатилетняя Даша не шевелилась, казалось, всё тело у неё стало каменным.

Лены не стало в марте, сгорела за три месяца. Сначала думали, что просто устала, потом была больница в областном центре, потом слово, которое в их семье старались не произносить вслух. Николай приезжал каждые выходные. Привозил сумки с продуктами, чинил в её доме то кран, то крыльцо, то калитку, которая вечно висела на одной петле. Разговаривали они мало. Лена всегда была из тех, кто всё понимает без слов, и он тоже. Только однажды, в последнюю неделю, она сказала, глядя в потолок палаты:

— Коль, ты их не бросай.

Он ответил:

— Ладно.

Больше они об этом не говорили. Да и что тут говорить.

Отец детей давно жил в другом городе, алименты присылал раз в полгода и в разном размере. На похороны не приехал. Прислал денег и телеграмму. Дети, получается, остались ничьи, и вопрос решился быстро, потому что у Николая просто не было других мыслей. На поминках, когда за столом уже пошли разговоры о том, куда определить мальчика, а девочку, может, к тёте Гале, он положил ладонь на клеёнку и сказал:

— Я заберу.

Стало тихо. Тётя Галя, сестра их с Леной матери, поджала губы. Дядя Виктор, муж Галины, отвёл глаза. Только бабка Нюра, соседка, которая знала Лену с детства, тихонько сказала: «Ну и правильно».

**

Дом у Лены был не богатый, но крепкий: бревенчатый, на высоком фундаменте, с верандой и участком в одиннадцать соток. Достался от родителей, которые поделили всё поровну, но Николай ещё при жизни матери отказался от своей доли в пользу сестры. Ему тогда было тридцать, он жил в общежитии при заводе и считал, что дом ему ни к чему. Лена долго думала, но приняла. А Николай вскоре получил однокомнатную квартиру.

Вот про этот дом и заговорили в первую же неделю после похорон.

Николай пришёл с работы, и еще в коридоре услышал разговор. Галина с Виктором говорили негромко.

— А ты думаешь, он с чего вдруг такой добрый? — говорила Галина. — Взрослый мужик, ни семьи, ни угла. А тут дом, участок. Опекун — это же распоряжаться можно.

— Да погоди ты, — вяло отвечал Виктор.

— Чего погоди? Я таких знаю. Детей он за собой потащит, а дом потом продаст, и поминай, как звали.

Николай постоял, пошаркал сапогами о половик, чтобы они услышали, и вошёл. Галина мгновенно переменилась в лице, расплылась, запричитала про детишек, про беду. Он кивнул. Оправдываться он не умел. Стоило ему начать объяснять, чего он хочет, как слова превращались в вату, и получалось ещё хуже, чем если молчать.

Но он не заметил главного. На лестнице, ведущей на чердак, сидела Даша и всё слышала.

**

Николай перебрался к детям сразу. Свою однокомнатную квартиру сдал знакомому, а деньги откладывал в жестяную банку.

Жить с детьми оказалось и проще, и тяжелее, чем он думал. Мишка быстро привык и уже через неделю лез к нему на колени с книжкой про динозавров, требуя читать с «выражением». Читал Николай плохо, с выражением вообще никак, но Мишка не обижался. Он, кажется, вообще не умел обижаться, и от этого иногда было больно смотреть.

С Дашей было иначе.

Она не грубила. Не хлопала дверьми, не кричала, как это показывают в кино про подростков. Она просто смотрела. Он готовил завтрак, а она сидела с чашкой и следила, как он режет хлеб. Он шёл в магазин, а она провожала его взглядом до калитки. Он уходил на смену к шести утра и каждый раз чувствовал, будто его проверили, не взял ли чего лишнего.

Однажды он зашёл в Ленину комнату, чтобы достать из шкафа тёплое одеяло. Вышел с одеялом, Даша стояла в коридоре.

— Что ты там делал?

— Одеяло брал. Мишке.

— Там документы лежат.

— Я знаю.

— Не трогай их.

— Не трогаю, — сказал он и пошёл укрывать мальчика.

Ему хотелось сказать ей: девочка, мне ничего не нужно. Но он понимал, что такие слова ничего не стоят. Любой, кто хочет чужое, скажет то же самое. Доказать можно только временем и делом. А времени, как он думал, у него предостаточно.

**

По выходным приезжала родня. Галина привозила пироги, и садилась на кухне с таким видом, будто принимала смотр. Задавала вопросы:

— А пенсию по потере кормильца уже оформил?

— Оформил.

— И на кого она приходит?

— На детей. На карточки, которые я открыл.

— А ты эти карточки, значит, у себя держишь.

— У себя. Дети пока маленькие.

— Даша не маленькая.

Он молчал. Галина торжествующе переглядывалась с Виктором.

Потом, когда Николай выходил во двор, она наклонялась к Даше и говорила тихо, но так, чтобы он, если захочет, расслышал:

— Ты, девочка, смотри. Они, мужики, знаешь какие. Сегодня добрый, а завтра дом продаст, и пойдёте с Мишкой по людям.

Даша кивала. Не соглашалась, но и не возражала. Просто впитывала.

Она начала вести тетрадь. Николай увидел это случайно, когда мыл пол и сдвинул диван. Из-под него выглянула школьная тетрадь в клетку, на обложке надпись: «Алгебра». Он не стал открывать. Положил на место.

Позже, разбирая бельё, он всё-таки заглянул. Аккуратным почерком там было записано: «12 апреля. Купил продукты на 1840. Чек не показал». «19 апреля. Ходил в гараж. Два часа. Не сказал зачем». «23 апреля. Звонил кому-то. Говорил тихо». Дальше шло всё в том же духе.

Он закрыл тетрадь и долго сидел на краю дивана. Потом пошёл, взял чек, положил на стол рядом с чашкой Даши и ушёл.

**

Гараж был его отдельной жизнью, и этого он не отрицал. Там стоял «Урал» с коляской, который Николай восемь лет собирал по винтику. Купил в запущенном состоянии у вдовы. Николай вычистил двигатель, перебрал карбюратор, нашёл родную коляску, перекрасил в тёмно-зелёный. Каждые выходные он выезжал за город, и тогда, пожалуй, единственный раз за неделю лицо его теряло привычное каменное выражение.

С тех пор, как не стало Лены, он выезжал всё реже. Сначала раз в две недели, потом раз в месяц. Потом перестал совсем.

Мишка однажды увязался за ним в гараж и ахнул:

— Дядя Коль, а он ездит?

— Ездит.

— А можно мне?

— Летом. Когда подрастёшь немного.

— Я уже подрос.

— Немного не подрос.

Мишка серьёзно кивнул и полез в коляску, где просидел полчаса, изображая лётчика. Даша стояла в дверях гаража и смотрела на них. Выражение её лица Николай прочесть не мог.

— Это дорогая вещь? — спросила она потом, когда Мишка убежал.

— Для меня, да.

— Продать можно?

— Можно.

— А ты не продаёшь.

— Не продаю.

Она посмотрела на него долгим взглядом и пошла в дом. Он не понял тогда, что она оценивала не мотоцикл, а его. Прикидывала, к кому он привязан сильнее, к мотоциклу или к ним.

**

В девятом классе Даша решила поступать в медицинское училище. Не в институт, потому что на институт денег не хватит, а в училище, на фельдшера. Она так и сказала однажды за ужином, ни к кому не обращаясь:

— Я после девятого пойду в медучилище. В областном. Там общежитие.

Николай поднял глаза от тарелки.

— Ты же в десятый собиралась.

— Передумала.

— Почему?

— Потому, что быстрее. Через четыре года буду работать.

Он понимал, почему. Потому, что мать болела, а рядом не было никого, кто знал бы, что делать. Потому, что она сидела у больничной койки и видела, как врачи говорят одни слова, а медсёстры другие, и вторые добрее. Потому, что хотела быстрее стать самостоятельной и не зависеть от дядьки, который, по версии тёти Гали, только и ждёт момента.

Он сказал:

— Хорошо. Подавай документы.

Даша удивлённо моргнула. Кажется, она ожидала возражений.

Наступило лето. Экзамены она сдала на четвёрки и пятёрки, документы приняли, оставалось пройти вступительное собеседование и медкомиссию. Всё это было в городе, до которого двести сорок километров. Нужны были деньги на дорогу, на жильё, постельное бельё, форму, учебники. Он посчитал на бумажке. Вышло много. Пенсия на Дашу шла на карточку, но по всем расходам нужно было отчитываться. К тому же, он знал, что эти деньги девочке еще пригодятся.

Его заводская зарплата была небольшая. Банка пополнялась медленно. Нужно было гораздо больше.

Он сидел над бумажкой три вечера подряд. Потом позвонил Серёге Рябову, который держал в соседнем районе мастерскую и давно просил продать «Урал».

— Сколько хочешь? — спросил Серёга.

— Сколько стоит.

— Ты что, серьёзно?

— Серьёзно.

Серёга помолчал.

— Коль, ты же на него восемь лет убил.

— Неважно. Приезжай в субботу.

**

В субботу Даша уехала к подруге. Мишка был у соседки, бабки Нюры, играл там с её внуком. Вместе с Серегой они выкатили «Урал» из гаража на солнце. Мотоцикл блестел тёмно-зелёным боком.

Серёга обошёл его кругом, потрогал бак, присел, заглянул под раму.

— Хорош, — сказал он. — Хорош, зараза. Тридцать тысяч тебе дам.

— Сорок пять.

— Коль.

— Сорок пять. Он стоит больше.

Серёга вздохнул.

— Сорок. И ни рубля выше.

— Ладно.

Деньги пересчитали на капоте, как в старом кино. Серёга всё порывался спросить, зачем да почему, но Николай смотрел так, что вопрос глох в горле. Николай наблюдал, как «Урал» выезжает со двора, поворачивает за угол. Потом пошёл в гараж. Постоял в пустоте. На полу осталось тёмное пятно от масла. Он смотрел на него, пока не затекла шея.

Потом закрыл гараж на замок.

Деньги положил в ту же жестяную банку. Банку убрал в шкаф.

**

Даша узнала на третий день.

Не от дяди, и не от соседей, а случайно. Она шла из магазина и увидела у калитки Виктора, мужа тёти Гали. Он ковырялся в телефоне, ждал, пока она подойдёт, и сразу, без приветствия, спросил:

— А мотоцикл-то где?

— Какой мотоцикл?

— Дядин. Мне Серёга Рябов сказал, что он его у Кольки купил. Куда деньги пошли, интересно?

Даша остановилась. Сумка с хлебом оттягивала руку.

— Как продал?

— Так. Ну ты подумай. Человек восемь лет собирал, холил эту штуку, а теперь вдруг продал. Зачем, думаешь? Видать, дом оформлять собрался, взятки давать. Или долги какие. Мы с Галей сразу сказали, тут что-то нечисто.

Она не дослушала. Быстро пошла к гаражу и дёрнула замок. Закрыто. Тогда она обошла гараж, залезла на бочку и заглянула в окошко под крышей. Внутри было пусто. Только пятно на полу и висящая на стене куртка, которую дядька надевал, когда ездил.

Она слезла с бочки. Ладони были в ржавчине.

До вечера Даша ходила, как потерянная. Мишка о чём-то её спрашивал, она не слышала. Николай вернулся со смены, как всегда, к пяти. Вымыл руки, поставил чайник. Он вёл себя, как обычно, и это почему-то разозлило её больше всего.

— Ты продал мотоцикл, — сказала она.

Он медленно повернулся.

— Продал.

— Зачем?

— Надо было.

— Зачем?

— Деньги были нужны.

— На что?

— На дело.

— Какое дело?

Он молчал. Даша стояла в дверях кухни, сжимая кулаки. Голос её дрожал, хотя она старалась говорить ровно.

— Тётя Галя говорила, что ты хочешь продать дом. Я не верила. Думала, ты просто… я не знаю. А теперь ты продаёшь мотоцикл и молчишь. Что мне думать?

Николай посмотрел на неё. Потом сел на табуретку, положил руки на колени и сказал, медленно, подбирая слова:

— Думай что хочешь. Только дом я не трогал. И не трону. Он ваш. Без решения опеки я ничего не поменяю, даже если захочу. А я не хочу.

— Тогда зачем мотоцикл?

— Это моё дело.

— Нет! — Она вдруг сорвалась на крик. — Нет, не твоё! Ты тут живёшь, ты в маминой комнате спишь! Всё теперь наше дело!

Мишка выглянул из комнаты, испуганно моргая. Николай встал, подошёл к нему, взял на руки и сказал:

— Всё хорошо. Мы разговариваем.

Потом посмотрел на Дашу поверх мальчишеской макушки.

— Хочешь знать зачем, спроси потом. Не сегодня.

Он унёс Мишку в комнату и закрыл дверь.

**

Ночью она не спала. Лежала, глядя в потолок, и в голове крутилось всё сразу. Тётя Галя с её шёпотом. Тетрадь по алгебре, где она записывала его шаги. Чек, который она не взяла. Лицо дяди Коли в гараже, когда Мишка сидел в коляске.

В какой-то момент она встала, накинула кофту и тихо вышла в коридор. Дверь в его комнату, бывшую мамину, была приоткрыта. Он спал, повернувшись к стене. На тумбочке стояла фотография в рамке. Мама и он, лет двадцати, на крыльце родительского дома, оба смеются, держатся за руки. Фотографию он принёс с собой, больше ничего личного у него здесь не было.

Даша вернулась на кухню. Включила маленький свет над плитой. Открыла шкаф, где, как она давно подозревала, он что-то прятал. Нашла жестяную банку.

Она села за стол и открыла крышку.

Внутри лежали деньги. Много. Сложенные пачкой. Сверху лежал листок, вырванный из школьной тетрадки. На листке был список, написанный его неуклюжим, угловатым почерком:

«Даше: дорога туда-обратно — 4 800.

Общежитие, залог — 6 000.

Постель, подушка, одеяло — 7 000.

Форма (2 комплекта) — 9 500.

Учебники — примерно 8 000.

Телефон новый, этот плохой — 12 000.

Первые два месяца, еда — 20 000.

Запас на всякий случай — 20 000.

Мишке: ботинки к осени, куртка, рюкзак — 14 000».

Даша перечитала листок. Потом ещё раз. Потом положила его на стол, закрыла лицо ладонями и сидела так долго, пока за окном не посерело.

**

Утром Николай проснулся в пять, как всегда. Вышел на кухню и обнаружил там Дашу. Она сидела за столом, перед ней стояла открытая банка. Глаза красные, но спокойные.

Он остановился в дверях.

— Ты читала.

— Читала.

Он кивнул, не зная, что сказать, и потянулся к чайнику.

— Подожди, — сказала Даша.

Он замер.

— Зачем ты написал «телефон новый, этот плохой»?

— Он у тебя экран треснул. Звонить будешь. Из города надо звонить, чтобы я знал, что ты добралась.

Она помолчала. Потом спросила, глядя в сторону:

— Ты мотоцикл любил?

— Любил.

— Почему не сказал?

— Что сказал бы? Что продал, чтобы ты училась? Ты бы сказала, что не надо жертв. Что сама справишься.

— Я бы сказала.

— Вот.

— И что бы ты ответил?

Он пожал плечами.

— Ничего. Всё равно продал бы.

В этот момент у Даши что-то дрогнуло в лице. Она сжала губы, отвернулась к окну, и Николай увидел, как у неё трясутся плечи. Он не знал, что делать. Никогда не знал. Он просто подошёл, сел рядом на табуретку и положил ладонь ей на спину. Тяжёлую, шершавую слесарскую ладонь. Не гладил, не говорил. Просто держал.

— Я думала… — выдавила она сквозь слёзы. — Я думала, ты хочешь дом.

— Знаю.

— Я записывала. В тетради. Каждый день записывала, что ты делаешь.

— Знаю. Видел.

— И ты… ты ничего не сказал.

— А что говорить?

Она повернулась, и вдруг, неловко, как маленькая, ткнулась лбом ему в плечо. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Из комнаты доносилось сонное сопение Мишки. На плите шипел чайник.

**

Галина в воскресенье приехала с пирогом, как обычно, села на кухне, привычно оглядела стол и сказала, помешивая чай:

— Ну что, слышала, Коля, ты мотоцикл свой продал. Правильно, нечего зря добру пропадать.

Даша, стоявшая у раковины, повернулась.

— Тётя Галя, а откуда вы знаете, что он продал?

— Да Виктор сказал.

— А дядя Витя откуда?

— Серёга Рябов рассказал. А что?

— А то, что дядя Витя допытывался у меня, куда пошли деньги. Спрашивал меня, не собирается ли дядя Коля дом оформлять.

Галина замялась.

— Ну мы же беспокоимся. Мы же семья.

— Семья, — повторила Даша ровным голосом. — А когда мама болела, вы приезжали?

— Приезжали, — неуверенно сказала Галина.

— Два раза.

Николай одернул:

— Даша.

— Нет, дядя Коль, пусть. Тётя Галя, вы говорили, что он хочет дом. А он на эти деньги мне вещи в училище купит. Вот здесь, в банке, список лежит. Хотите посмотреть?

Галина побагровела.

— Ты что себе позволяешь? Я тебе добра желаю!

— Я знаю, — сказала Даша. — Но вы ошиблись.

Она вышла из кухни и вернулась с банкой. Поставила на стол. Открыла. Галина, не веря, смотрела на деньги, на листок, на аккуратные столбики цифр. Читала медленно, шевеля губами.

— Ну… — начала она, и осеклась.

Николай молча наливал себе кипяток из чайника. Он не смотрел на неё и не торжествовал. Ему было неловко, как человеку, на которого вдруг направили свет.

Галина собралась быстро. Пирог остался нетронутым. На пороге обернулась, хотела что-то сказать, но не нашла нужных слов и ушла, громко стукнув дверью.

Мишка, сидевший под столом с машинкой, высунул голову.

— А тётя Галя больше не придёт?

— Придёт, — сказал Николай. — Всё равно придёт. Родня.

— А пирог?

— Пирог мы съедим.

Мишка просиял и полез на стул.

**

На вокзал они ехали на попутке, потому, что автобус в тот день не шёл. Мишка трясся рядом с Дашей на заднем сиденье и без остановки рассказывал, как он будет приезжать к ней в гости и покажет ей новую машинку. Николай сидел впереди, рядом с водителем. В багажнике лежали два чемодана, сумка и рюкзак с учебниками. Купленный телефон лежал в кармане у девочки.

В областном центре они нашли общежитие, сдали документы коменданту, поднялись на третий этаж. Комната оказалась на троих, светлая, с высоким потолком. Две соседки были уже на месте. Одна, рыжая и шумная, сразу протянула руку:

— Лиза! А ты Даша, да? Нам про тебя говорили.

Даша неловко пожала руку и быстро оглянулась на Николая. Он стоял в дверях, держа сумку.

Они расстелили постель, разложили вещи в шкафу, сходили в столовую. Николай пил чай, крепкий и невкусный, из толстой кружки. Он не знал, о чём говорить. Даша тоже молчала. Только Мишка не умолкал, пока Лиза не сунула ему шоколадку.

Потом наступило время прощаться.

На крыльце общежития они остановились. Даша стояла, обхватив себя руками, хотя на улице было тепло.

— Ты там… — начала она и запнулась. — Мишку не забывай кормить нормально. Он бутерброды любит, но надо и суп.

— Накормлю.

— И в школу пусть ходит, не пропускает. Он иногда ленится.

— Не пропустит.

— И… — Она вдруг шагнула вперёд и обхватила его обеими руками, крепко, по-детски. Уткнулась в куртку. — Спасибо, дядя Коль.

Он стоял, как столб. Потом осторожно, будто боялся сломать, обнял её в ответ.

— Учись, — сказал он глухо. — Всё остальное моё дело.

Она отстранилась, вытерла глаза рукавом и вдруг улыбнулась. Впервые за все эти месяцы по-настоящему.

— А мотоцикл? — спросила она. — Ты его потом выкупишь?

— Не знаю. Может, другой куплю. Когда ты выучишься и мне тоже что-нибудь починишь.

— Я же фельдшер буду, не слесарь.

— Вот. Починишь, когда спину прихватит.

Она засмеялась и снова вытерла глаза.

По дороге на автобусную остановку Мишка спросил:

— А Даша теперь долго тут будет?

— Долго. Но к нам будет приезжать.

— А ты по ней скучать будешь?

Николай не ответил сразу.

— Буду, — сказал он наконец.

**

Осень пришла рано. В ноябре выпал первый снег, и посёлок на несколько дней стал белым и тихим. Николай по-прежнему уходил на смену в шесть, возвращался в пять, варил Мишке кашу, проверял уроки, чинил то, что ломалось. Вечерами, когда мальчик засыпал, он выходил на веранду, садился на ступеньку и смотрел на тёмную улицу.

Гараж стоял пустой. Иногда он заходил туда, просто чтобы постоять. Пятно на полу уже не было таким чёрным.

Даша звонила часто. Сначала говорила коротко, как будто стеснялась. Рассказывала про занятия, про Лизу, про строгую преподавательницу анатомии. Потом разговоры становились длиннее. Однажды она сказала:

— Тётя Галя мне звонила.

— Да?

— Извинилась. Не прямо, но я поняла.

— Хорошо.

— Ты не злишься?

— На что?

— Ну… на всех них.

Он подумал.

— Они не злые. Просто решили, что знают, как оно должно быть. Люди часто так.

Даша помолчала в трубке.

— А я тоже так решила, — сказала она тихо. — Про тебя.

— Ты не решала. Ты проверяла.

— Это одно и то же.

— Нет. Решивший перестаёт смотреть. А ты смотрела. И увидела.

В трубке что-то зашуршало, потом она выдохнула.

— Ладно, мне пора. Лиза зовёт на ужин. Мишке привет.

— Передам.

Он положил телефон на подоконник. За стеной Мишка возился с машиной. На столе остывал чай.

Весной, в апреле, к воротам подкатил старенький мотороллер. За рулём сидел Серёга Рябов, виновато улыбаясь.

— Коль, тут такое дело. Мужик один привёз мотоцикл на запчасти. «Иж Планета». Состояние так себе, но рама цела. Тебе, говорит, подойдёт, если руки приложишь. Недорого.

Николай вышел за калитку, обтёр ладони о штаны, посмотрел на Серёгу, потом на небо, где собирались первые тёплые облака.

— Сколько?

— Десять тысяч.

— Ладно, пусть привозит.

Даша приехала в тот же выходной. Вошла во двор и остановилась, увидев в гараже раскрытые ворота. Николай разбирал какой-то мотоцикл.

— Привет, — приветствовал дядька племянницу.

— Привет. Ты что, опять собираешь?

— Опять.

Она подошла ближе, присела на корточки рядом.

— Помочь?

— Ты же фельдшер. Ты людей чинишь, а не технику.

— Пока студентка. А руки у меня есть.

Он протянул ей ключ на десять.

— Держи вот здесь. Только не крути, пока не скажу.

Мишка прибежал от соседки и пристроился рядом, требуя, чтобы ему тоже дали что-нибудь подержать. В гараже запахло маслом, железом и весной. Они втроём склонились над старой рамой, и никто из них не сказал вслух то, что каждый понимал и так: здесь был их дом. И им было хорошо вместе.

Конец.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Человек, которому дом не нужен
Купидон по имени Бублик