Почему в деревне не принято целоваться на людях: строгие нравы и сплетни бабушек на лавочке.

Пётр вернулся в деревню не один.

Женился он в городе — поехал на заработки, да там и остался на три года. Работал на стройке, жил в общежитии, а по выходным ходил в кино. Там и познакомился с Еленой. Она была городская, работала в аптеке. Стройная, светлая, смешливая. И — что Петра поначалу даже пугало — совсем не стеснялась своих чувств. Могла посреди улицы взять его за руку. Могла прижаться плечом в автобусе. Могла наклониться и поцеловать — просто так, без повода, от хорошего настроения.

Пётр сначала млел. В деревне такого не водилось. Там бабы строгие, мужики суровые, а про любовь если и говорят, то шёпотом и в бане. А тут — раскрепощённая, тёплая, открытая всему миру. Он и женился быстро — через полгода знакомства. А потом сказал:

— Поехали в деревню. К матери. Покажу тебе, где я вырос.

Елена обрадовалась. Она вообще всему радовалась — это было в ней главное. Дорога дальняя, тряская — ей весело. Комары — ей смешно. Печка, которую надо топить, — ей чудо.

— У вас тут как в сказке! — говорила она. — Лес, река, тишина…

Пётр улыбался, но в душе что-то ёкало. Он знал свою деревню. Знал её нравы.

Первые дни всё было мирно.

Мать, Вера Степановна, женщина шестидесяти лет, приняла невестку настороженно, но вежливо. Накормила, постелила в горнице, показала огород. Елена охотно помогала, щебетала, удивлялась всему подряд — и трава другая, и небо другое, и воздух сладкий. Мать слушала, кивала, а сама присматривалась.

— Ничего девка, — сказала она вечером Петру, когда Елена ушла в баню. — Только… ты это… полегче с ней.

— В каком смысле, мам?

— В прямом. Деревня у нас, сам знаешь. Осудят.

Пётр не придал значения.

А зря.

Случилось всё на третий день. Выйдя из калитки, Пётр и Елена пошли в магазин. Дорога шла через всю деревню — мимо палисадников, мимо колодца, мимо скамеек, на которых всегда кто-то сидел. День был солнечный, редкий для северного лета. Елене было хорошо. Она шла, держа Петра под руку, и вдруг — просто взяла и поцеловала его. В щёку. Легко, коротко, нежно. На ходу. Как привыкла.

Этого хватило.

На ближайшей лавочке сидели четыре бабки. Четыре старухи в платках, как четыре богатыря на заставе. Они замолкли разом. Прямо на полуслове. И проводили пару взглядами — долгими, тяжёлыми, как приговор.

Елена ничего не заметила. А Пётр заметил. У него между лопаток похолодело. Он даже шаг ускорил, но поздно.

Пчёлы уже вылетели из улья.

К вечеру деревня гудела.

К Вере Степановне первой зашла соседка, Клавдия Петровна. Якобы за солью. Села на кухне, поджала губы и сказала:

— Вер, я это… не к тому, чтоб лезть. Но люди говорят.

— Чего говорят? — спросила мать, хотя уже знала.

— Ну, про невестку твою. И Петра.

— А что про них?

— Да как сказать… — Клавдия понизила голос. — На всю деревню лижутся. Срам.

Вера Степановна вспыхнула, но сдержалась.

— Клав, ты чего несёшь? Какие лижутся? В щёку поцеловала. Жена мужа. В чём грех-то?

— Грех не в том, что поцеловала, — назидательно сказала Клавдия. — Грех в том, что принародно. У нас так не делают. У нас стыд есть.

И ушла.

А следом пришла другая соседка. Потом третья. Все с одним и тем же. Кто соль просил, кто спички, кто просто на огонёк — но все говорили об одном: видели. И осуждают.

Мать сидела красная, прямая, как струна. Елена в соседней комнате ничего не слышала — радио играло. А Пётр стоял в сенях и слушал. И всё больше мрачнел.

Ночью, когда Елена уснула, мать позвала Петра в кухню. Села напротив. Сложила руки на столе.

— Сынок, — сказала она тихо.

— Знаю, мам, — перебил Пётр. — Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты думаешь — я за них. За этих бабок. Нет. Я за тебя. И за неё. Только деревня — она как улей. Каждый каждого видит. И каждый каждого судит. Так было, так и будет. Вы или принимаете это — или уезжайте. Потому что если останетесь, и она будет вот так… открыто… вас сожрут. Не в прямом смысле, конечно. Но жить не дадут. Сгноят разговорами.

— И что делать? — спросил Пётр.

— Ты мужик. Ты реши.

Пётр долго сидел молча. Потом сказал:

— Я там, в городе, понял одну вещь. Там люди живут — и не оглядываются. А мы тут всю жизнь оглядываемся. На соседей, на старух, на обычаи. И ничего своего не имеем. Даже поцеловать жену нельзя — потому что «у нас так не делают». А что мы вообще своего имеем? Кроме этих «не делают»?

Мать молчала. И молчание это было красноречивее слов.

Наутро Елена вышла во двор одна — развесить бельё. У соседнего забора топталась Клавдия Петровна. Увидела Елену — и демонстративно отвернулась.

— Здравствуйте, — сказала Елена.

— Здравствуй, — ответила Клавдия сухо. И добавила: — Я тут смотреть на вас, конечно, не напрашиваюсь.

— Что?

— А то. Ты, девка, городская — не понимаешь. А у нас свои понятия. Мужа прилюдно облизывать — позор. И за Петра стыдно. Он-то наш, деревенский. Знал ведь…

Елена поставила таз на землю. Выпрямилась. Глаза у неё потемнели.

— Послушайте, — сказала она тихо. — Я Петра люблю. И не стыжусь этого. И если вас любовь оскорбляет — это не моя проблема.

— Любовь! — фыркнула Клавдия. — Любовь за закрытыми дверями бывает. А прилюдно — это блуд.

Елена взяла таз и ушла в дом. Плечи дрожали.

В доме она села на кровать и заплакала.

Пётр зашёл, увидел. Спросил:

— Кто?

— Да какая разница? — сквозь слёзы ответила Елена. — Они все. Они все на меня смотрят так, будто я… будто я позор какой-то. За что? За то, что я тебя люблю? За то, что я не прячусь?

Он сел рядом. Обнял.

— Лен, ты пойми. Здесь жизнь другая. Медленная. Все друг друга знают. Все про всех всё помнят. Тут бабушка моя ещё до войны замуж выходила — и то люди помнили, кто как платок повязал. Это не изменить. Это вековое.

— И что мне делать? Смотреть в землю? Молчать? Чувства запереть в подпол?

— Да нет… Просто на улице — можно без этого. А дома — сколько хочешь.

— Ага, — горько усмехнулась она. — То есть бабки победили.

Пётр ничего не ответил.

Дни шли. Елена старалась вести себя «прилично». На улицу выходила тихая, руки по швам. С Петром не целовалась — даже под руку не брала. Он шёл сам по себе, она сама по себе. Как чужие. Бабки на лавочке одобрительно кивали: дескать, поумнела девка.

Но внутри у Елены что-то копилось.

Однажды вечером они сидели на завалинке. Солнце садилось за реку. Пахло травой и дымом. И тут Елена вдруг заплакала — не громко, не навзрыд, а тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по лицу, а она не утирала.

— Ты чего? — испугался Пётр.

— Петь, я так не могу, — сказала она. — Я будто спектакль играю. На людях чужая, дома своя. А где же я настоящая? Когда? Только ночью, когда все спят и никто не видит? Это разве жизнь?

Он молчал.

— Ты боишься их, — продолжала она. — Больше, чем меня потерять. Почему?

И тут Петра прорвало. Он встал. Лицо его перекосилось.

— А ты знаешь, каково было мне тут расти? А? — он почти кричал. — Ты знаешь, что такое, когда каждый твой шаг обсуждают? Когда ты чихнул — и уже вся деревня знает, что у Петьки насморк? Я уехал отсюда, чтобы дышать! Чтобы жить как человек, а не как рыба в банке! И я думал — три года прошло, всё изменилось! А ничего не изменилось. Ничего. Те же бабки. Те же взгляды. Тот же страх. И я снова мальчишка, которому стыдно.

Елена смотрела на него широко раскрытыми глазами. Никогда он таким не был. Никогда.

— Я не их боюсь, — сказал он уже тише. — Я боюсь, что они правы. Что я действительно должен жить как все. Не высовываться. А я не умею уже. Понимаешь? Отвык.

Елена помолчала. Потом взяла его за руку.

— Значит, не живи как все. Это твоя жизнь. И моя. И мы сами будем решать.

Дня через два они пошли в магазин. Вместе. В этот раз Елена не взяла его под руку — она взяла его ладонь в свою. Крепко. На глазах у всей деревни.

Бабки на лавочке замолкли. Клавдия Петровна поджала губы. Вера Степановна, увидев их в окно, перекрестилась — но ничего не сказала.

А Пётр шёл. Не прячась. Не оглядываясь. Просто шёл с женой за руку. И это оказалось труднее, чем любой физический труд. Но он шёл.

На обратном пути их остановила старуха Антонина, самая старая в деревне. Ей было восемьдесят семь, она воевала, поднимала колхоз, хоронила мужа и троих детей.

— Петька, — сказала она скрипуче. — Подь-ка сюда.

Он подошёл.

— Ты это… не думай, что мы злые. Мы не злые. Мы просто жизнь другую прожили. Мы любовь свою прятали — как золото в сундук. Думали: спрячем — сохраним. А вы не прячете. Вы носите её открыто. Может, вы и правы. Только непривычно нам. Страшно даже. Как бы не разбилась.

— Не разобьётся, — сказала Елена и улыбнулась.

Старуха долго смотрела на неё. Потом кивнула — и отвернулась.

С тех пор многое изменилось. Нет, деревня не стала другой. Бабки всё так же сидели на лавочке и всё так же всё видели. Но Елена с Петром перестали на них оглядываться. Жили открыто. Не нарочито — просто как привыкли. Взяться за руки у колодца. Улыбнуться друг другу через всю улицу. Иногда — поцеловать, но коротко, почти мимолётно. Не напоказ — а так, как дышат.

И странное дело — через год это перестало удивлять. Ещё через полгода какая-то молодая женщина — жена бригадира — взяла мужа под руку прямо у клуба. И ничего. Небо не упало.

А ещё через год на той самой лавочке, где сидела четвёрка бабок, одна из них — та, что помоложе, семидесяти лет — сказала:

— А знаете, девки, может, оно и правильно. Может, зря мы тогда… всю жизнь в себе держали.

И остальные промолчали. Что на лавочке означало согласие.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Почему в деревне не принято целоваться на людях: строгие нравы и сплетни бабушек на лавочке.
Иди туда, откуда пришла