Как старый телевизор с кинескопом стал главным украшением курятника (и куры стали лучше нестись!).

Иван Степанович был мужиком старой закалки. Телевизор «Горизонт» купил ещё в девяносто втором — по талонам, в очереди, в райцентре. Аппарат был огромный, тяжёлый, на деревянных ножках. Экран — что твой аквариум. Включался не сразу, а с задумчивой паузой: сначала гудел, потом трещал, потом на экране появлялась тусклая звёздочка-точка — и только через минуту-другую разгоралось изображение. Словно старый конь, которого надо было разбудить, накормить и уговорить.

Двадцать пять лет этот «Горизонт» работал безотказно. Показывал две программы — первую и вторую. Антенна на крыше ловила через пень-колоду: если ветер с юга — картинка чистая, если с севера — рябь и шипение. Иван Степанович приноровился стучать по корпусу ладонью в нужном месте — и рябь уходила. Стучать надо было не сильно, но уверенно, с оттяжкой. Как по лошадиному крупу.

Жена его, Клавдия Петровна, телевизор недолюбливала.

— Опять орёшь на своём ящике? — говорила она, заходя в горницу. — Ты на него орёшь, он на тебя. Соседи думают — драка у нас.

— Я не ору. Я регулирую, — отвечал Иван Степанович, нанося очередной хлёсткий удар по корпусу.

Беда пришла, откуда не ждали. Внук, Алёшка, приехал на каникулы из города. Парнишка смышлёный, одиннадцать лет, с планшетом и смартфоном. Увидел дедов телевизор — и застыл.

— Дед, — сказал он шёпотом, — это что, динозавр?

— Сам ты динозавр, — обиделся Иван Степанович. — Это «Горизонт». Лучший телевизор своего времени. Ленинградская сборка. Не то что ваши современные — год и на помойку.

Вечером Алёшка показал родителям какой-то ролик на планшете. Иван Степанович не слышал разговора, но результат увидел наутро.

— Батя, — сказал сын, Сергей, за завтраком. — Мы тут посоветовались… Давай тебе новый телевизор купим. Плоский. Цифровой. Сто каналов.

— Зачем мне сто? Я и два не смотрю.

— Ну хоть картинка будет чистая. И звук. И не надо стучать по нему, как по улью.

Иван Степанович долго сопротивлялся. Но устоять против жены, сына и внука одновременно — это всё равно что против трёх тракторов на мотоблоке. Через неделю в доме стоял новый телевизор. Тонкий, чёрный, блестящий. Включался мгновенно — ни тебе гудения, ни треска. Пятьдесят восемь каналов. Картинка такая чёткая, что видны поры на лице диктора.

— Ну как, бать? — спросил Сергей.

— Красиво, — сдержанно признал Иван Степанович. — Только души нет.

— У телевизора? Души? — Сергей рассмеялся.

— У этого нет. А у «Горизонта» была.

Старый телевизор вынесли в сарай. Иван Степанович поставил его в угол, накрыл мешковиной. Не выбросил — рука не поднялась. Двадцать пять лет вместе. Это не вещь. Это член семьи.

Прошло две недели. Новый телевизор работал, показывал, сверкал. Но Иван Степанович к нему так и не привык. Слишком быстрый он был. Слишком яркий. Слишком шумный. Не давал времени подумать.

А тут ещё куры стали плохо нестись.

Курятник у Ивана Степановича был добротный — тёплый, с насестами, с кормушками. С десяток несушек — пеструшки и рыжие. Всегда неслись исправно: шесть-семь яиц в день, зимой поменьше, летом побольше. А тут — три яйца. Два. Одно. Клавдия Петровна забеспокоилась.

— Коль, куры перестали нестись. Может, корм плохой?

— Корм тот же.

— Может, крыса завелась?

— Проверял.

— Может, сглазил кто?

— Тонь, — сказал он. — Сглаз — это не метод.

Но что-то было не так. Куры ходили вялые, на насест садились рано, смотрели в стену. Глаза мутные, перья взъерошены. Никакой жизни.

Иван Степанович два дня ходил мрачный. Думал. А на третий день вдруг хлопнул себя по лбу и пошёл в сарай.

Снял с «Горизонта» мешковину. Посмотрел. Двадцать пять лет этот аппарат гудел в углу горницы. Двадцать пять лет в доме было слышно это бормотание — как ручей, как ветер в печной трубе. И куры всё это время неслись исправно. Может, они привыкли? Может, им этот гул нужен был — как фон, как ритм, как дыхание дома?

Иван Степанович взял телевизор, крякнул от натуги — тяжеленный, зараза, кинескоп-то ламповый — и потащил в курятник.

Клавдия Петровна увидела и всплеснула руками:

— Ты чего это удумал?! Курям телевизор ставить?!

— А почему нет? — спокойно ответил Иван Степанович. — Им, может, культуры не хватает.

Установка «Горизонта» в курятнике заняла целый день.

Во-первых, места там было — кот наплакал. Пришлось двигать насест и переставлять кормушки. Во-вторых, розетки в курятнике не предусматривалось. Иван Степанович протянул удлинитель от дома, через двор. В-третьих, антенну. Тут он подумал и решил обойтись без антенны. Курам всё равно, есть картинка или нет. Им звук нужен.

К вечеру всё было готово. Телевизор стоял в углу курятника, на старой тумбочке, как на троне. Деревянные ножки были привинчены, мешковина снята. Иван Степанович включил его в сеть.

«Горизонт» загудел. Затрещал. На экране появилась знакомая тусклая точка — и разгорелась в рябь, в мельтешение серых и белых полос. Без антенны картинка была — одно мучение. Но звук! Звук был тот самый — низкое, басовитое гудение, с едва слышным шипением на грани. Как прибой. Как далёкий гром. Как работающий на холостых движок.

Куры, уже устроившиеся на насесте, разом проснулись. Вытянули шеи. Замерли. А потом — о чудо! — начали устраиваться по-новому. Как будто вспомнили что-то. Как будто их не хватало этого гула — последние две недели. И вот теперь всё встало на свои места.

Иван Степанович постоял в дверях курятника, освещённого мерцающим синим светом кинескопа, и ушёл спать.

Утром Клавдия Петровна зашла в курятник — и обомлела.

Восемь яиц. Восемь! Такого не было с прошлого лета. Куры гуляли по курятнику бодрые, деловитые. Петух, старый негодяй, который последние дни только смотрел в одну точку, теперь топал лапами и косил глазом на светящийся экран.

— Ну, — сказал Иван Степанович, заходя следом. — Что я говорил?

Клавдия Петровна промолчала. Но видно было — не верит. Случайность. Завтра всё будет как прежде.

Завтра было девять яиц. Послезавтра — десять. К концу недели куры неслись так, будто вернулись во времена своей куриной молодости.

Слух о необычном курятнике разнёсся по деревне быстро. Соседка, Нина Васильевна, зашла якобы за солью, а на самом деле — посмотреть.

— Иван Степаныч, правду говорят, что ты курям телевизор провёл?

— Провёл.

— И чего — правда несутся?

— Иди глянь.

Клавдия Петровна повела соседку в курятник. Та зашла, увидела «Горизонт» на тумбочке, синее мерцание на стенах, кур, сидящих на насесте с видом театральных критиков — и не нашлась что сказать.

— Там… показывают чего? — спросила она наконец.

— Да ничего не показывают. Антенны нету.

— А он зачем тогда?

— Гудит, — сказала Клавдия Петровна, сама ещё не до конца веря в происходящее. — Он гудит, и им спокойно.

Нина Васильевна ушла в глубокой задумчивости. А через неделю в ещё одном курятнике деревни появился чей-то старый телевизор. Потом ещё в одном. И ещё.

Месяц спустя к Ивану Степановичу приехал корреспондент.

Не из Москвы, нет — из районной газеты. Молодой парень в очках, с блокнотом. Серьёзный, как прокурор. Услышал про деревенскую диковину и приехал разбираться.

— Иван Степанович, — спросил он, — объясните научно: почему куры несутся лучше при работающем телевизоре?

Иван Степанович сидел на лавочке у дома и смотрел на корреспондента долгим взглядом. Потом сказал:

— Научно?

— Да. Может, определённая частота звука? Может, тепло от кинескопа? Есть же исследования влияния классической музыки на надои…

— Брось, — отрезал Иван Степанович. — Никакой науки. Всё проще.

— Как проще?

— Ритм.

— Что — ритм?

— У всего в жизни свой ритм, — сказал Иван Степанович, раскуривая… — то есть, просто глядя в небо. — У реки свой ритм. У леса свой. У печки свой. У старого телевизора тоже был свой ритм — он гудел, понимаешь? Не просто так шумел, а в такт. С частотой. Куры под этот ритм родились. Под него выросли. Под него неслись. А потом я его убрал — и ритм сломался. А теперь вернул. Вот и всё.

Корреспондент писал быстро, но лицо его выражало скепсис.

— То есть вы хотите сказать, что куры несутся под ритм?

— Я хочу сказать, что всё живое живёт под ритм. И когда ты этот ритм ломаешь — жизнь ломается. Понимаешь?

— Не совсем.

— Ну вот смотри. Ты сейчас в городе живёшь? Спишь под шум машин? Привык. Приезжаешь в деревню — тишина. Не спишь. Потому что ритм другой. Вот так и куры.

Корреспондент уехал в некотором замешательстве. Статья вышла под заголовком: «Загадка курятника номер пять». В статье честно описали феномен, но в конце приписали: «Наиболее вероятная причина — стабильное тепло от работающего прибора».

Иван Степанович статью прочитал и усмехнулся.

— «Тепло», — сказал он. — Тепло у них. Эх, молодёжь.

Прошёл год. «Горизонт» исправно гудел в курятнике. Куры исправно неслись. Корреспондент вырос до областной газеты и даже написал диссертацию о влиянии низкочастотных шумов на продуктивность домашней птицы.

Но главное было не в диссертации. Главное было в другом.

Однажды вечером Иван Степанович зашёл в курятник — просто так, проверить. «Горизонт» гудел. Куры спали. Экран мерцал синим. И вдруг — на долю секунды, не больше — сквозь рябь пробилась картинка. Какой-то старый фильм. Лица. Музыка. И тут же пропала.

Иван Степанович вздрогнул. Ему показалось — или нет? Но он готов был поклясться: на долю секунды «Горизонт» показал что-то. Что-то из прошлой жизни. Из той, где он стоял в горнице, и за столом сидела вся семья — сын ещё мальчишка, дочь ещё не замужем, Клавдия молодая…

Он постоял ещё минуту. Но экран только рябил.

Тогда он махнул рукой и пошёл спать. Но с тех пор каждый вечер, перед тем как лечь, заходил в курятник. Стоял. Смотрел на синее мерцание. Ждал.

И ему казалось, что старый телевизор его узнаёт.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Как старый телевизор с кинескопом стал главным украшением курятника (и куры стали лучше нестись!).
Бизнесмен скупил почти всю деревню. Только один дед на краю поля тихо ждал, когда тот сам загонит себя в ловушку