Саньке было двенадцать, и он знал лес лучше, чем кто-либо в деревне. Знал каждую тропу, каждую полянку, каждую сосну, у которой под корнями прятались боровики. Знал, где растут красноголовики, а где — моховики, годные только на сушку. Знал, когда вставать, чтобы успеть до жары, и когда возвращаться, чтобы не попасть под вечерний гнус.
Он знал лес так, как знают родного человека — не умом, а чем-то другим. Ногами, глазами, нюхом. И лес отвечал ему взаимностью: открывал грибные места, которые не показывал никому.
Санька собирал грибы не для дома. Дома грибы тоже собирали — мать солила, сушила, мариновала. Но те грибы были для еды. А эти — для мечты.
Мечта была простая: ботинки.
Старые ботинки умерли в апреле. Сначала отвалилась подошва на правом — Санька примотал её проволокой. Через неделю треснула кожа на сгибе — пошла дырка, в которую забивалась грязь. К маю левый ботинок зиял так, что виднелся носок. Санька стягивал края бечёвкой, но бечёва рвалась каждые два дня.
В школе он ставил ноги под парту и не выходил к доске лишний раз. На физкультуре переобувался в кеды — старые, но целые, — а потом долго сидел в раздевалке, делая вид, что шнурует. На самом деле просто ждал, пока все уйдут. Чтобы никто не видел, как он запихивает ноги в эти останки.
Мать знала про ботинки. Но денег не было. Зарплату на ферме задерживали по три месяца, а если и давали — уходила она вся: на муку, на крупу, на сахар, на керосин. Лишнего — ни копейки.
— Потерпи, Сань, — говорила мать, глядя в сторону. — Может, осенью. Картошку продадим.
Но Санька ждать не хотел. Он смотрел, как на его ботинки смотрят другие ребята, и внутри у него закипало что-то — не злость, нет. Стыд. Жгучий, липкий, сводящий скулы.
И однажды утром он решил: сам. Купит сам.
План был такой: грибы. Сушёные белые скупает заготконтора в соседнем селе — семь километров пешком. Цена хорошая: килограмм сушёных боровиков — как два рабочих дня матери. Если взяться всерьёз, за лето можно накопить на ботинки. Не на какие-нибудь, а на хорошие — чёрные, на толстой рифлёной подошве, как у Витьки Жилина, сына продавщицы из сельпо. Санька присмотрел такие в витрине райцентровского универмага, когда ездил с матерью за мукой. Крепкие, с железными люверсами для шнурков. Настоящие мужские ботинки.
Он начал в конце мая. Вставал в пять — солнце только-только поднималось над лесом, и трава была мокрая от росы. Брал корзину, краюху хлеба, бутылку воды — и в лес. Возвращался к обеду с полной корзиной. Потом чистил, резал, раскладывал на противни, ставил в печь — сушить.
Мать смотрела на него молча. Сначала хотела спросить — зачем, мол, столько. Но не спросила. Умная была. Понимала: у мальчика своя гордость.
Лето в том году выдалось жаркое, грибное. После каждого дождя — а дожди шли часто — лес взрывался. Белые стояли под соснами, как маленькие крепыши в коричневых шляпах. Красноголовики торчали из мха, будто их кто нарочно расставил. Иногда попадались целые семьи — десяток, полтора десятка на одной поляне. И Санька брал их бережно, срезая под корень, стараясь не повредить грибницу.
Он разговаривал с лесом. Не вслух — про себя. Как с живым существом. «Давай, лес, — думал он, — подкинь ещё немного. Мне надо двести рублей. Ещё сто сорок осталось». И лес подкидывал.
Случались дни, когда он уходил за десять километров — туда, где начинались верховые болота. Там, на сухих гривах среди мха, росли особенные боровики: крупные, плотные, без червоточины. За ними охотились все деревенские, но Санька забирался дальше всех. Он не боялся ни зверей, ни глухомани. Боялся только одного — что не успеет.
К середине июля у него было почти три килограмма сушёных белых. Спрятанные в холщовом мешке, они висели в сенях, подальше от мышей. Ещё килограмм красноголовиков — их брали дешевле, но всё равно брали. И отдельно — горсть сушёных лисичек, которые он наменял у соседского пацана Петьки на две горсти боровиков.
Каждый вечер он пересчитывал будущую выручку. Умножал, делил, прикидывал. Ботинки стоили сто восемьдесят рублей. Если сдать всё, что есть, — уже хватало. Но оставалось ещё полтора месяца лета. Можно накопить с запасом. На шнурки. На гуталин. Может, даже на новые носки — не позорные, штопаные-перештопаные, а новые, с этикеткой.
В августе он понёс товар в заготконтору.
Это был целый поход. Семь километров пешком, с тяжёлым мешком за плечами. Санька шёл босиком — старые ботинки окончательно развалились, а новых ещё не было. Гравий колол пятки, но он терпел. «Ничего, — думал он, — скоро у меня будут ботинки. Настоящие. Я ещё по этой дороге в них пройду».
Заготконтора помещалась в бревенчатом доме на окраине села. Пахло там травами, кожей и ещё чем-то кислым. Приёмщица, толстая тётка в засаленном фартуке, долго перебирала его грибы, взвешивала, хмыкала. Потом выписала квитанцию и отсчитала деньги — бумажками и мелочью.
Сто восемьдесят семь рублей сорок копеек.
Санька пересчитал деньги трижды, пока шёл до автобусной остановки. Сложил в тряпицу, тряпицу завязал узлом, засунул за пазуху, под рубаху, к самому телу. Теперь он чувствовал этот узелок каждым вдохом.
Автобус до райцентра шёл час пятнадцать. Санька сидел у окна, прижимая локоть к груди — там, где тряпица. За окном проплывали леса, болота, редкие деревни. Он смотрел и думал о ботинках. О том, какие они чёрные и блестящие. О том, как тяжёлая подошва будет стучать по школьному полу. О том, как он выйдет к доске и никто не засмеётся.
Универмаг стоял на центральной площади райцентра — двухэтажный, кирпичный, с большими витринами. Санька вошёл и сразу почувствовал запах: резина, кожа, керосин, стиральный порошок. Запах богатства.
Он долго стоял у прилавка с обувью. Ботинки были на месте. Те самые, чёрные, на рифлёной подошве, с металлическими люверсами. Сто восемьдесят рублей — цена на ценнике.
— Тебе чего, мальчик? — продавщица, худая женщина в синем халате, посмотрела на него поверх очков.
— Ботинки.
— Эти?
— Да.
— А деньги есть?
Вместо ответа Санька развязал тряпицу и выложил на прилавок все бумажки и всю мелочь. Продавщица посмотрела на деньги, потом на его босые ноги, потом на тряпицу. Вздохнула.
— Меряй.
Он взял правый ботинок. Руки дрожали — от волнения, от торжественности момента. Ботинок был гладкий, прохладный, чуть скользкий, пахнущий новой кожей и фабричным клеем. Он вставил ногу. Потянул за задник. Нога вошла туго — очень туго. Санька надавил сильнее. Ботинок сел, но как-то плотно. Слишком плотно.
— Жмёт? — спросила продавщица.
— Нет, — сказал он быстро. — Нормально.
Он боялся, что если скажет «жмёт», она уберёт ботинки обратно на полку и не продаст. А других таких нет. Только эти. И он зашнуровал. Обул второй — тоже туго, тоже впритык. Но терпимо. Пройдётся — разносятся.
— Заворачивать?
— Нет. Я в них пойду.
Он заплатил. Продавщица сгребла деньги в ящик, дала сдачу, посмотрела, как он неуверенно делает первый шаг. Ничего не сказала.
Санька вышел из универмага. Ботинки стучали по асфальту — звонко, гулко, как у взрослого мужика. Он шёл к автобусной остановке и не сводил глаз со своих ног. Чёрные, блестящие, с крепкой строчкой по ранту. Настоящие.
В автобусе он сел на то же место, что и по дороге туда. Прижал ноги к полу. Ботинки начали давить. Сначала просто чувствовалась теснота. Потом — жжение в пальцах. Потом — боль в пятке. Санька пошевелил пальцами, попытался ослабить шнуровку. Не помогло.
Автобус ехал медленно, подпрыгивая на ухабах. Каждый толчок отдавался в ногах тупой, нарастающей болью. Санька смотрел в окно и считал километры. «Ничего, — думал он. — Доеду — сниму. Разносятся».
От остановки до деревни было ещё пять километров пешком.
Он вышел из автобуса и пошёл по просёлку. Ботинки стучали по гравию. Боль из ноющей превратилась в острую. Он чувствовал, как трескается кожа на пятках, как ногти упираются в носок. Но шёл. Не останавливаясь. Не снимая ботинок.
Потому что это были его ботинки. Он их заслужил. Он их купил сам. И каждая капля крови, которую они сейчас выдавливали из его ног, была не наказанием, а платой. Платой за то, что у него теперь есть что-то своё, настоящее, заработанное.
Деревня встретила его закатом.
Мать доила корову во дворе. Увидела сына, выпрямилась, вытерла руки о фартук.
— Сань?
— Я, мам.
Она подошла ближе, посмотрела на его ноги. На ботинки. На потное, осунувшееся лицо.
— Купил?
— Купил.
— Дай погляжу.
Он сел на завалинку. Мать наклонилась, осмотрела ботинки, потрогала кожу, провела пальцем по подошве. Кивнула.
— Добрые ботинки.
— Да.
— А ноги как?
— Нормально.
— Сними-ка.
Он замялся.
— Сань. Сними.
Он наклонился и стал расшнуровывать. Пальцы не слушались. Шнурки разбухли от вечерней сырости. Левая нога вышла с трудом. За ней — правая.
Мать ахнула.
Носки были красные от крови. Пятки стёрты до мяса — там, где жёсткий задник, неразношенный, тёр о кость при каждом шаге. На мизинцах вздулись волдыри. Один уже лопнул.
— Ты чего ж это? — мать схватилась за щёки. — Ты зачем мучился-то, а?
— Разносятся, — сказал Санька упрямо. — Это нормально. Новые ботинки всегда жмут.
Мать принесла таз с тёплой водой, чистую тряпицу, зелёнку. Санька сидел на завалинке, опустив ноги в таз, и смотрел, как вода окрашивается розовым. Рядом, на траве, стояли ботинки — чёрные, блестящие, ни капли грязи.
— Ты, Сань, вот что, — сказала мать, присев рядом. — Ты на меня похож. Отец твой, он гордый был. Тоже не умел жаловаться. Всё молчком да молчком. А потом надорвался.
Санька молчал. Мать вздохнула.
— Давай завтра в райцентр съездим. Поменяем на размер побольше.
— Не надо, — сказал Санька. — Эти хорошие. Я их уже обул. Они мои.
Мать посмотрела на него долгим взглядом. И ничего не сказала.
Ночью Санька лежал на печи и не мог уснуть. Ноги горели. За окном стрекотали сверчки, и где-то далеко, в лесу, ухал филин. Ботинки стояли в сенях, у порога. Санька знал: утром он снова их обует. И будет ходить в них, пока они не раздадутся, не сядут по ноге, не станут как влитые. И каждый шаг будет отдаваться болью, но он выдержит. Потому что боль — она проходит. А ботинки останутся.
И ещё он подумал — впервые в жизни так подумал, — что, наверное, так устроено всё важное. За всё настоящее надо платить. Не деньгами даже — а вот этим. Терпением. Кровью. Упрямством.
Он закрыл глаза и провалился в сон. Во сне он шёл по лесу — в новых ботинках, которые не жали. И грибы стояли вокруг него стеной, и он брал их, брал, брал — не для денег, а просто потому, что они красивые.
Наутро он обул ботинки. Намотал чистые портянки, которые мать положила рядом, пока он спал. Зашнуровал туго, но не через силу. Встал. Сделал шаг. Больно. Но терпимо.
Он вышел на крыльцо. Солнце поднималось над лесом. Трава блестела от росы. Где-то за забором кукарекал петух.
Санька сделал ещё шаг. Ещё.
— Разносятся, — сказал он вслух.
И пошёл к калитке.
