Собрались в субботу.
Приехали все четверо. Старший, Иван, прикатил на своём «уазике» — битом, грязном, но ходком. С ним — жена, Нина, сухая, громкая, с блокнотом в руках. Второй, Пётр, прибыл из райцентра на автобусе — один, без жены. Та сказалась больной. Третий, Михаил, пришёл пешком — он жил через две улицы, но бывал у матери реже всех. Четвёртый, Сергей, самый младший, прилетел из Сыктывкара — на такси от самого райцентра, с кожаной папкой под мышкой.
Мать, Анна Тихоновна, сидела в своей комнате. Ей было восемьдесят три. Она плохо ходила. Плохо видела. Но слышала — хорошо. Слишком хорошо.
Она слышала, как сыновья заходят в дом. Как снимают обувь. Как переглядываются в прихожей. Как старший, Иван, говорит вполголоса: «Давайте быстро. Чего тянуть».
И у неё внутри что-то оборвалось.
Она знала, зачем они приехали. Не поздравить. Не проведать. Не картошки привезти. А делить.
Её.
Ещё живую.
Стена в старом доме была тонкая. Доски да штукатурка. Летом мухи бились об неё — и в материнской комнате было слышно каждое жужжание. А уж человеческую речь — и подавно.
Анна Тихоновна сидела на кровати. Сложила руки на коленях — сухие, лёгкие, как осенние листья. И слушала.
Сыновья расселись за столом в горнице. Нина, жена Ивана, разложила бумаги. Зашуршала блокнотом.
— Значит так, — сказал Иван. Голос у него был командирский. Привык. Он в леспромхозе мастером работал. — Давайте по-честному. Дом. Машина дров. Баня. Сарай. Огород. Ну и там — что в доме: посуда, ковры, телевизор, сервант…
— Сервант ещё бабушкин, — вставил Пётр.
— Тем более. Всё это — наследство. Его делить надо. Сейчас. Пока мать жива. Чтобы потом, когда… ну, вы понимаете… без скандалов.
Мать за стенкой закрыла глаза.
«Когда…» — это слово повисло в воздухе. Они даже не сказали «когда мама умрёт». Просто «когда». Как будто она уже не человек. Как будто она — обстоятельство. Условие задачи.
— Давайте, — сказал Михаил. — Чего тянуть.
И они начали.
Первым делом — дом.
Дом был старый. Добротный. Сруб ещё дед ставил — в пятьдесят третьем, аккурат после войны. Лиственница. Сто лет простоит. Пять окон на улицу. Печка русская — на полдома. Крыша — шифер, меняли в девяностых. Полы — плаха, не паркет, но крепкие. Крыльцо — резное, Иван сам вырезал когда-то, молодой ещё, до армии.
— Дом — это мне, — сказал Иван. — Я старший. Я тут живу. Я за матерью смотрю — дрова колю, воду ношу, двор чищу.
— Ну, положим, насчёт «смотришь», — усмехнулся Пётр. — Ты через день заходишь. Остальное Нина делает. Она и готовит, и стирает.
— А ты вообще раз в месяц приезжаешь! — взвилась Нина. — А то и раз в два!
— Тихо, — сказал Сергей. — Давайте без базара. Иван прав. Дом — ему. Но тогда он должен нам — деньгами. Компенсацию. Рыночную стоимость делим на четыре части. Три части — нам.
— Какая рыночная? — хмыкнул Михаил. — Кто тут купит? Тут глушь. Район за сто километров. Дороги нет. Тут дом ничего не стоит.
— Ну, не скажи. Земля есть. Лес рядом. Река. Может, москвичи набегут.
Мать за стенкой слушала и вспоминала.
Как они строили этот дом. Вернее, достраивали. Когда она вышла замуж за Тихона, дом уже стоял. Но был он тогда маленький. Одна комната. Печка. Сени. А потом, год за годом, пристраивали. Горницу. Кладовку. Веранду. Тихон сам таскал брёвна из леса. Она таскала с ним — наравне. Беременная первенцем, Иваном, катила бревно по снегу. И ничего. Родила — и снова за работу.
Вот за эту горницу сейчас спорят.
— Баня — мне, — сказал Михаил.
— С какой стати?
— А с такой. Я её перекрывал в прошлом году. Крышу менял. Камни для каменки сам с реки таскал. Полки новые ставил. Вы тогда где были? Ваня — на работе. Петя — в городе. Серёжа — вообще в Сыктывкаре. А я последние деньги на неё убил.
— Ну перекрывал. А она чья? Она на мамином участке стоит. Общая. Или ты предлагаешь её разобрать и утащить?
— Зачем разобрать? Вы мне деньгами — как за дом. Кто больше вложил — тому и баня.
Мать за стенкой слушала. И вспоминала, как они строились. Тихон, покойный муж, баню ставил. А она воду таскала из колодца — двадцать вёдер. Камни грела. Парила детей: сначала Ваню, потом Петю, потом Мишу, потом Серёжу. Всех четверых. По очереди. В одном корыте. Веники сама вязала — берёзовые, душистые, с черёмухой.
А теперь они баню делят.
Как будто баня — это просто баня. А не то место, где она их мыла, маленьких, визжащих, уворачивающихся от веника. Где Тихон, царство небесное, парился до красна и выбегал в снег. Где она сама, уже старая, грела кости — единственная радость.
Баня. Просто баня.
Дошли до вещей.
— Сервант — мне, — сказала Нина, захлопывая блокнот.
— Почему тебе? — удивился Пётр.
— Потому что я за матерью ухаживаю. Каждый день. Готовлю. Стираю. Убираю. А вы — приехали, поделили и уехали. А мне тут жить. С ней.
— Так ты за уход хочешь сервант? Может, тебе ещё и икону бабушкину?
— И икону тоже. И ковёр. И перину.
— Ну ты даёшь.
Мать за стенкой сидела и держалась за сердце.
Сервант. Он стоит в горнице с пятьдесят восьмого года. Она с Тихоном его покупали — первую крупную покупку в жизни. Копили два года. Мечтали: будет у нас сервант, как у людей. Стеклянные дверцы. За стеклом — посуда. Сервиз — чешский, с золотым ободком, на двенадцать персон. Ни разу им не пользовались. Берегли. Для особого случая.
Особый случай так и не наступил.
А теперь сервант — Нине. За уход.
— А это что? — спросил Сергей, поднимая со стола старый альбом.
— Фотки. Мамкины.
— Это кому?
— Да на помойку, — сказал Михаил. — Кому они нужны?
Мать за стенкой вздрогнула. На помойку.
Там вся её жизнь. Тихон молодой — в гимнастёрке, с медалями. Свадьба — она в белом платье, он в пиджаке с чужого плеча. Ваня в первом классе — с цветами, с бантом. Петя на велосипеде. Миша с удочкой. Серёжа — грудной, на руках у матери, и она светится от счастья.
И всё это — на помойку.
— Погоди, — сказал вдруг Пётр. — Я возьму.
— Зачем тебе?
— Не знаю. Пусть будет. У меня дети. Им интересно будет. Корни.
— Ну-ну. Корни. Ты у нас интеллигент.
Они засмеялись. И продолжили делить.
— Теперь икона, — сказал Иван.
Икона была старая. Никола Угодник. Ещё прабабкина. Почерневшая от времени. В серебряном окладе. Серебро — не бог весть какое, тусклое, но всё-таки серебро. В деревне говорили: намоленная. Помогает.
— Икона — мне, — сказал Михаил.
— Опять тебе? Баню тебе, икону тебе? Ты что, самый бедный?
— Я не бедный. Я просто уважаю. Я в церковь хожу. А вы — нет.
— При чём тут церковь? Это ценность. Семейная. Я старший — мне и икона.
— А я предлагаю продать, — сказал Сергей. — И деньги поделить. Честно. По-братски.
— Продать икону? — Пётр даже привстал. — Ты что? Это ж намоленная. Прабабкина. Ей двести лет.
— А что она — помогает? Ты богаче стал от неё? Или здоровее? Ну вот. А деньги — они всегда деньги.
Мать за стенкой заплакала.
Тихо. Чтобы не услышали.
Она вспомнила, как молилась перед этой иконой. За Ивана — когда он в армию уходил. За Петра — когда он в городе пропадал, пил, не звонил месяцами. За Михаила — когда он в аварию попал и лежал в реанимации. За Сергея — когда у него бизнес рушился и он хотел в петлю лезть.
Она за каждого молилась. Каждую ночь. На коленях. Перед этой иконой.
А теперь они её продадут.
Дошли до матери.
— Теперь самое главное, — сказал Иван, понижая голос. — Мама.
— Что — мама?
— Ну… когда её не станет… надо решить. Кто за ней смотрит. До конца. Я и Нина — мы уже десять лет смотрим. Мы устали. Пусть теперь кто-то другой.
— В смысле — другой? — возмутился Пётр. — У меня работа. Дети. Жена. Я в городе живу. Куда мне её? У меня двушка. Там повернуться негде.
— У меня тоже не вариант, — сказал Сергей. — Я в Сыктывкаре. Работа — сутками. Ирина вообще не готова. У неё нервы.
— А мне её куда? — спросил Михаил. — У меня своя халупа. Без удобств. Печное отопление. Она ж там замёрзнет.
— Может, в дом престарелых? — тихо сказала Нина.
Тишина.
Мать за стенкой перестала дышать.
— Ты чего? — спросил Пётр. — В какой дом престарелых? У неё четверо сыновей.
— А что ты предлагаешь? Мы с Иваном устали. Вы не берёте. А она уже… ну, ей трудно. Она ночью встаёт по пять раз. Забывает всё. Иногда не узнаёт. Это тяжело.
— В доме престарелых за ней уход будет. Врачи. Питание. Общение. Ей там лучше будет, чем с нами.
— Лучше? — усмехнулся Пётр. — С чужими людьми?
— А с нами лучше? Ты приедь — посмотри. Я ей судно подаю. Я за ней горшки выношу. Ты хоть раз выносил за матерью горшок? А я — каждый день!
— Ладно, — сказал Иван. — Давайте голосовать.
— Голосовать? Ты предлагаешь голосовать — сдать мать в богадельню или нет?
— А что такого? Всё лучше, чем грызться. Поднимите руки, кто за.
За стенкой — тишина.
Мать сидела, зажмурившись. И считала. Сейчас. Сейчас поднимутся руки. И она узнает. Кто.
Раздался шорох.
— Я — за, — сказал Сергей.
— Я тоже, — сказал Михаил.
— Ну… если это действительно лучше для неё… — пробормотал Пётр.
Три руки. Трое сыновей. Из четверых.
— А ты, Вань?
— Я думаю.
— Чего думать? Ты же сам сказал — голосуем.
— Ладно. За.
Четверо.
Мать открыла глаза. И вдруг перестала плакать. Слёзы кончились. Внутри всё высохло. Стало пусто. Как в пересохшем колодце.
Она встала.
Держась за стену, проковыляла к двери. Открыла. И вышла в горницу.
Четверо сыновей замерли. Нина выронила блокнот. Листы разлетелись по полу — расчёты, цифры, «дом — Ивану», «баня — Михаилу», «икона — продать».
— Мама… — сказал Иван. — Ты чего? Ты же спала…
— Я не спала, — сказала она. Голос был тихий. Спокойный. Страшный. — Я всё слышала.
Они молчали. Никто не мог поднять глаза. Даже Нина. Даже Сергей с кожаной папкой.
— Значит так, — сказала Анна Тихоновна. — Делите. Всё делите. Дом. Баню. Сервант. Икону. Всё. Я вам не помеха. Но запомните одну вещь.
Она обвела их взглядом. Каждого. По очереди. Сыновей. Невестку. Чужих людей.
— Когда вы родились — я вас не делила. Я вас всех любила. Одинаково. Ваню. Петю. Мишу. Серёжу. Я не выбирала, кому — грудь, а кому — соску. Кому — кусок послаще, а кому — погорше. Кому — тепло, а кому — холод. Я вам всё отдавала. Всё. До последнего. А вы… вы меня делите. Как вещь. Как сервант. Как икону.
Она перевела дух.
— Вы мне в дом престарелых приготовили место. Хорошо. Я туда поеду. Только не сейчас. А когда сама решу. Потому что я ещё живая. Слышите? Живая. Я ещё дышу. Я ещё думаю. Я ещё чувствую. И то, что я сейчас чувствую — это похуже смерти. Смерть бы я простила. А это — нет.
Она повернулась. И пошла обратно в свою комнату.
У двери остановилась.
— Делите, — сказала она. — Только потом не делите между собой то, что после меня останется. Потому что того, что я хотела вам оставить, — уже нет. Вы его сами убили. Сегодня. В этой горнице. За этим столом.
И закрыла дверь.
Что было потом?
Сыновья сидели молча. Долго. Минуту. Две. Пять. Никто не знал, что сказать. Нина тихо собирала листы с пола. У неё дрожали руки.
Первым встал Пётр. Подошёл к двери материной комнаты. Постучал.
— Мам… Прости…
Тишина.
— Мам, мы не будем. Слышишь? Никакого дома престарелых. Я тебя к себе заберу. Прямо сейчас. Собирайся.
Тишина.
— Мам?
Он открыл дверь. Мать сидела на кровати. Смотрела в стену. И молчала.
— Мам, ну скажи что-нибудь. Хочешь, я на колени встану? Хочешь?
— Не надо, — сказала она. — Не надо на колени. Я тебя родила не для того, чтобы ты передо мной на коленях стоял. Я тебя родила, чтобы ты человеком был. А ты… вы все… что вы со мной сделали? Что вы с собой сделали?
Она легла на кровать и отвернулась к стене.
— Уезжайте, — сказала она. — Все. Я устала. Я очень устала. От вас.
Они уезжали по одному.
Первым ушёл Михаил. Сказал: «Я завтра зайду». И не зашёл — ни завтра, ни через неделю.
Вторым уехал Сергей. Вызвал такси до райцентра — и ни слова на прощание. Только бросил на стол конверт с деньгами. Как будто деньгами можно заплатить за то, что случилось в этот вечер.
Третьим собрался Пётр. Он долго стоял в прихожей. Смотрел на дверь матери. Ждал — может, выйдет. Не вышла.
Последним остался Иван. Он жил здесь. Рядом. Но в этот вечер он тоже ушёл — не мог оставаться. Слишком стыдно.
А Нина — Нина наутро пришла. Как обычно. Принесла молока. Каши. Затопила печь. И ничего не сказала.
И Анна Тихоновна ничего не сказала.
Но чай из Нининых рук она пить не стала.
Эпилог. Четыре стула
Прошло полгода.
Сыновья приезжали редко. Раз в месяц. Раз в два. Раз в три. Звонили чаще — но мать к телефону не подходила. Нина говорила: «Она жива-здорова. Только молчит. Всё время молчит».
А она и правда молчала.
Сидела в своей комнате. Смотрела в окно. Перебирала старые фотографии — те самые, что Пётр забрал с собой «для корней», а потом отдал обратно.
И ждала.
Чего ждала? Наверное, чтобы кто-то приехал не за вещами. Не делить. Не считать. А просто — побыть. Посидеть рядом. Взять за руку. Рассказать, как жизнь.
Но они не приезжали.
А однажды утром Нина вошла — и нашла её мёртвой. Сидела на кровати. В руках — альбом. Открыт на фотографии: четверо мальчишек на крыльце. Старший держит младшего. Все смеются. И мать молодая — в платке, в фартуке, руки в тесте. Улыбается.
На похороны приехали все. Даже Сергей из Сыктывкара. Даже Пётр, который болел. Даже Михаил, который ушёл тогда первым.
Стояли у гроба. Плакали. Просили прощения — у мёртвой.
А потом, после поминок, сели делить наследство. Уже по-настоящему. Уже без матери за стенкой.
Иван открыл завещание. Мать составила его у нотариуса — три месяца назад. И там было всего несколько строк.
«Всё моё имущество — дом, баню, землю, вещи — оставляю не сыновьям моим, Ивану, Петру, Михаилу и Сергею, а сельской школе. На ремонт. На учебники. На то, чтобы дети в селе росли людьми. Настоящими людьми. А не такими, какими выросли мои.
Сыновьям же оставляю только одно: вот эту записку. Читайте её раз в год. На Пасху. И вспоминайте, что вы сделали. И что вы потеряли.
Ваша мать».
Они прочитали. И долго сидели молча.
А потом разошлись. Каждый в свою жизнь.
И никто из них больше не переступал порог родного дома.
Потому что там, в пустой горнице, стоял стол. А вокруг стола — четыре пустых стула. И каждому, кто входил, казалось: за стенкой кто-то есть. Сидит. Слушает. И молчит.
Как тогда.
