Были у нас в деревне две подружки — Танюша и Оксана. Девчонкам тогда было по девятнадцать, и Матвей с Сашкой были того же возраста. Росли почти в одной люльке, дворы-то по соседству стояли. А Сашка, их одноклассник, жил через два дома от них, но он тогда ещё в армии служил. Таня — девка серьёзная, обстоятельная. А Оксанка — как огонёк на ветру: глаза чёрные, смешливые, юбка колоколом, на месте секунды не усидит.
Таня закончила первый курс в сельхозтехникуме, что в райцентре, и вернулась на лето в деревню. А Оксанка в то лето в районной парикмахерской работала и жила там же, в райцентре, но на время уборочной взяла отпуск за свой счёт и вернулась в Заречье — помочь подруге. А лето то выдалось жарким, уборочная шла тяжело. Мужиков не хватало, так девчата наши встали на зерноток. Оксанка, как только приехала, сразу пошла на ток — не могла подруг бросить. Лопатами зерно кидать — это труд не девичий, спина к вечеру колом становится, руки в мозолях.
Прибежали они ко мне как-то вечерком. Обе в пыли золотистой — с тока пришли, не успев даже переодеться, пахнут хлебом и потом, лица уставшие, глаза тусклые от усталости.
— Петровна, выручай! — кричит Оксанка, вваливаясь в сени. — У Таньки пузыри на ладонях полопались, спасу нет!
Усадила я их на кушетку, достала мазь, бинты. Мажу Танюше руки, а сама вижу — Оксанка-то места себе не находит. То в окошко выглянет, то подол поправит, то вздохнёт так, что у меня герань на подоконнике вздрагивает.
— Чего, — говорю, — Оксанушка, маешься? Не больна ли?
Она щеки руками обхватила, лицо красное, а слезинки на ресницах так и дрожат, вот-вот сорвутся. И выдает:
— Ой, Петровна, ой, Танька… Сил моих больше нет! Извелась я вся!
И давай рассказывать. Оказалось, прикипела наша Оксанка к Матвею. А всё из-за того, что он был не таким, как все: серьёзный, надёжный, не болтает попусту. Был у нас такой паренек, комбайнером работал. Из тех работящих, что слова зря не скажут, но дела делают на совесть. Спокойный, молчаливый, улыбается редко, но если улыбнётся — будто солнышко из-за тучи вышло. Кучерявый такой, руки в солярке, а взгляд — чистый-чистый, как вода в нашем роднике.
— Я уж и так, и этак к нему подходила, — жаловалась Оксанка, размазывая слёзы по щекам. — И квасу ему холодного в поле таскала, и волосы красивее укладывала, и смеюсь громче всех, когда он мимо идёт. А он… «Здравствуй, Оксана» — и дальше пошёл, комбайн свой заводить! Как каменная стена! Тань, ну ты скажи, как такого молчуна разговорить?
Таня сидела тихо, дула на забинтованные ладони. Посмотрела на подругу ласково так, по-сестрински, и говорит тихонько:
— Оксан, а ты не мельтеши перед ним попусту. Не старайся казаться лучше, чем ты есть. Будь собой. Они ведь, молчуны эти, фальшь чуют за версту. Ты просто подойди, спроси, как день прошёл, устал ли. Без своей лишней весёлости, по-простому. С теплом.
Оксанка совету подруги приняла близко к сердцу. Правда, не сразу, а дня через два, но на току её было не узнать. Повязала скромный платок, голос не повышает. Увидела Матвея у весовой, подошла тихо: «Матвеюшка, воды тебе принести? Жара-то какая стоит, как в бане». Он на неё посмотрел удивлённо, лоб от пота вытер грязным рукавом, и вдруг ответил. Коротко, всего одно слово: «Давай». Оксанка потом ко мне забегала, так сияла, словно ей клад нашли.
А Таня тем временем стала от Матвея сторониться. Увидит его — и сразу в другой конец тока с лопатой уходит. Матвей мешки с зерном к весовой подтаскивает, а сам глазами по току рыщет. Найдёт Танькину спину — и замирает на секунду.
И вот, понимаете, какое дело… Чем больше Таня от него пряталась, чтобы подруге дорогу не переходить, тем упорнее Матвей к ней тянулся.
Началось с малого. Как-то Таня взялась мешок с зерном к весовой перетащить. Тяжеленный — одной не сдвинуть! Она пыжится, лицо красное. Откуда ни возьмись — Матвей. Отодвинул её плечом молча, взвалил мешок на горб и понёс. Таня ему: «Я сама могу!». А он только хмыкнул.
Видела я потом, как Матвей на неё смотрит. Не как на пустое место, а по-особенному — долго, тепло. Так смотрят, когда хотят разгадать человека.
Потом стал после вечерней смены её провожать. Идут по деревне — между ними метр расстояния. Молчат оба. Только слышно, как сверчки в траве трещат да пыль под ногами шуршит.
А в середине августа, на Яблочный Спас, принёс он ей яблок. У Матвея в саду росла старая белый налив, плоды давала крупные, прозрачные на солнце. Пришёл прямо к медпункту, где Таня со мной на лавочке сидела. Протянул ей корзинку, сплетённую из ивовых прутьев — видно, сам Матвей смастерил.
— Это тебе, Танюша, — сказал негромко. — Ешь. Они сладкие.
Таня корзинку взяла, а руки дрожат. Лицо бледное, глаза в землю опустила. И в этот самый момент из-за угла сельпо показалась Оксанка. Увидела их. Корзинку эту. И то, как он на неё смотрит — тепло-тепло, по-родному, словно они на всей улице одни остались.
Оксанка развернулась и побежала прочь, даже не оглянувшись.
Вечером того же дня пришла она ко мне. Села на стул, губы сжала в тонкую нитку. Ни слезинки в глазах, только боль такая, что у меня самой внутри всё оборвалось.
— Предательница она, Петровна! — выдохнула Оксанка. — Змея, а не подруга! Я ей душу открыла, а она за моей спиной с моим Матвеем шепчется!
— Ох, девонька, — вздохнула я, наливая ей чаю. — Не суди сгоряча. Ты ведь видела: не бегала она за ним.
— А он её искал! — выкрикнула Оксанка. — Почему её, Петровна?! Чем я хуже? Я ведь ради него… Я ведь так старалась!
Я гладила её по плечам, молчала, ждала. Что тут скажешь? Горе горькое, когда любовь безответная. Но ведь сердцу не прикажешь, ни своему, ни чужому.
С того дня девки перестали разговаривать. Если на улице сталкивались — Оксана отворачивалась, а Таня голову опускала. Матвей к Тане приходил, замуж звал, а она его прогнала. Сказала тихонько: «Не надо, Матвей. Подруга из-за нас слезами умывается, радости нам с тобой с этого всё равно не будет».
Он ушёл, даже не попрощавшись. А на току потом вкалывал за троих, без перекуров, словно хотел всю тоску свою лопатой вместе с зерном перекидать.
Наступила осень. Пошли затяжные дожди, дороги в Заречье развезло так, что без резиновых сапог из избы не выйдешь. Деревья стояли почти голые, ветер свистел в печных трубах. Настроение в деревне под стать погоде — серое, зябкое. Прошёл сентябрь, отшумел октябрь, и вот в ноябре вернулся из армии Сашка — их одноклассник. Отслужил парень на Дальнем Востоке, возмужал, в плечах раздался. Приехал в деревню весёлый балагуристый — с вокзала на попутке добрался, родители его встречали на околице.
У Оксанки как раз на дворе беда случилась — ветер старый забор повалил. Отец у неё болел — ноги отнялись, ходить не мог — поднять некому. Сашка мимо шёл, увидел, как она пытается тяжелые доски поднять.
Бросил сумку свою, куртку скинул. Спросил, где у них инструмент лежит, достал из пристройки всё, что надо, и до самого вечера колотил. Видела я их потом вечером — стоят на крылечке, разговаривают. Сашка смеётся, а Оксанка смотрит на него снизу вверх, и в глазах её уже нет той надрывной тоски.
Так потихоньку и пошло. Сашка то дров им наколет, то воды наносит. Вечерами на гитаре у их двора играл. Оксанка оттаяла. Как-то забежала ко мне за лекарствами для отца, глаза блестят, щёки румяные от ветра.
— Знаешь, Петровна, — сказала она вдруг, глядя в окно. — А ведь Матвей мне ничего не обещал. Ни словечком, ни взглядом не обнадёжил. Это я сама себе сказку придумала, сама в неё поверила, сама и обиделась. А Сашка… он другой. Он меня такой принимает, какая я есть, понимаешь?
Перед самым отъездом Тани пришла Оксанка к ней во двор. Что уж они там говорили, как плакали — того никто не слышал. Только вышли они за калитку в обнимку. Оксанка сама её подтолкнула: «Иди, он твой. Хватит себя мучить». Таня в тот же вечер к Матвею побежала. Потом она мне рассказывала — он всё это время ждал её, не подходя больше к калитке.
Через год, в конце августа, сыграли мы в Заречье свадьбу. Таня с Матвеем расписались. Столы накрыли прямо на улице, гуляла вся деревня. Матвей сидел во главе стола в белой рубахе, смотрел на свою Танюшу так, что у баб за столом слёзы наворачивались.
А ещё через пару месяцев и Оксанка за Сашку замуж вышла. Живут сейчас, слава Богу, крепко, душа в душу.
Вспоминают ли они ту историю на зернотоку? Да. Смеются теперь. Сидим мы как-то летним вечером у меня на крылечке, яблоки грызем, и Таня говорит: «Эх, глупые мы тогда были… Из-за парня чуть дружбу свою не растеряли. Напридумывали себе беды на ровном месте».
А я смотрю на них и радуюсь. Потому что поняли они главное: невозможно удержать того, чьё сердце изначально тебе не принадлежит. И не нужно за чужую любовь бороться, теряя себя. Своя любовь всегда под боком ходит, только мы её не замечаем.
А вы как считаете, дорогие мои? Случалось ли вам в жизни отступать, чтобы своё настоящее счастье не проглядеть?
Если вам по душе мои истории — обязательно подписывайтесь, ставьте лайки и делитесь с друзьями. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной❤
