— Мам, ты хорошо подумала? Подпишешь бумагу, и обратного хода не будет, — Елена поставила на стол две чашки и села напротив.
— Леночка, мне семьдесят два года. Я своё отдумала, — Тамара потёрла колено под клетчатым пледом. — Андрюшка единственный внук. Кому же ещё, чужим людям?
— Да я не про чужих. Я про то, что он сам ещё не понимает, что получает.
— Поймёт. Жизнь научит.
Елена вздохнула и подвинула к матери вазочку с печеньем. Тамара не взяла. Она смотрела в окно, где в доме напротив одно за другим загорались окна, и думала о своей квартире. Вот уже месяц она жила у дочери, а душой всё ещё оставалась там, в старой пятиэтажке на Садовой, на третьем этаже без лифта. Два пролёта давались ей теперь как гора. Врач сказал прямо, что лестницы ей противопоказаны. Дочь сказала ещё прямее. Поживёшь у меня, а там видно будет.
Лена была не из тех, кто бросает мать. Сорок восемь лет, работа товароведом в магазине «Продукты у дома», вечные накладные, пересчёты, споры с поставщиками. Домой она приходила с гудящими ногами, но находила силы и суп сварить, и маме мазь на колени втереть. Тамара это видела и каждый вечер говорила себе, что не должна быть обузой. Вот и придумала, чем отплатить. Единственное, что у неё было, это квартира. Пусть достанется тому, кому нужнее.
— Я условие поставила, — сказала Тамара, не оборачиваясь. — Квартиру не продавать. Жить самому или сдавать. Чтобы у мальчика всегда был свой угол, понимаешь?
— Понимаю. А он понимает?
— Я ему при тебе сказала. Он головой кивал.
— Кивать он умеет, — тихо ответила Елена.
Тамара повернулась. Лицо у неё было усталое, но глаза смотрели остро, по-молодому.
— Ты, Лена, на него всегда косо смотрела. А парень неплохой. Мягкий только.
— Вот именно что мягкий. Воск. Какая рука потеплее, в ту и лепится.
Тамара промолчала. Допила холодный чай и пошла спать, придерживаясь за стену. Елена долго сидела одна и слушала, как скрипит в комнате диван. Ей было неспокойно. Не из-за дарственной, нет. Из-за того, как сын вёл себя у нотариуса. Он смотрел не на бабушку. Он смотрел на печать.
Андрей женился через полгода. Светлана, двадцати четырёх лет, тоненькая, с безупречным маникюром и привычкой морщить носик, пришла знакомиться с роднёй в белом пальто и первым делом огляделась, как покупатель в магазине.
— Какая у вас квартирка уютная, — сказала она Елене, и по голосу было ясно, что уют тут ни при чём.
— Какая есть, — отозвалась Елена. — Чай будешь?
— Только зелёный. Без сахара.
Зелёного в доме не нашлось. Светлана вежливо улыбнулась и осталась без чая. Тамара из кресла поглядывала на невестку и думала, что девочка красивая, а прислониться к ней не к чему. Будто стеклянная.
Через неделю молодые съездили посмотреть бабушкину квартиру. Тамара сама отдала внуку ключи, потому что до третьего этажа ей было не добраться. Вернулись они быстро.
— Ну как там мой дом? — спросила Тамара с порога.
— Нормально, ба, — Андрей отводил глаза. — Только обои старые.
— Сорок лет им, этим обоям. Мы с твоим дедом клеили.
— Бабушка, — вмешалась Светлана, — там пахнет. Старым. Я не смогу там жить, вы уж простите. Меня мутит от этого запаха.
— От какого запаха? От моих пирогов, что ли? — обиделась Тамара.
— Света не это имела в виду, — поспешно сказал Андрей.
— А что она имела?
Никто не ответил. Светлана рассматривала свой маникюр. Андрей рассматривал пол.
Тамара впервые почувствовала, как внутри что-то неприятно ёкнуло. Доверие ведь как хорошая посуда. Пока цела, не замечаешь. А трещинка уже побежала.
Молодые сняли однокомнатную квартиру недалеко от центра и сразу начали говорить, что деньги уходят в чужой карман. Сдавать бабушкину квартиру Светлана не захотела. Возни много, жильцы мебель испортят, а то ещё и не заплатят. Пусть пока стоит. Тамара, услышав это, только покачала головой. Ей казалось, что дом не должен стоять пустой, как консервная банка на полке. Дом живёт, пока в нём люди.
С той поры молодые зачастили к Елене по воскресеньям. Приносили торт, пили чай и заводили один и тот же разговор.
— Мам, ну ты пойми, — говорил Андрей, размешивая сахар. — Аренда это деньги на ветер. А своя квартира это свои стены. Нам бы только первый взнос.
— Первый взнос у вас есть. Бабушкина квартира стоит целая и невредимая.
— Мам, ну какая квартира? Там район, там дом старый… — Светлана махнула рукой и не договорила.
— Хороший район. Я его знаю лучше тебя. Я бабушку каждую неделю по врачам вожу оттуда.
— Мама Лена, — Светлана пела, как с ребёнком, — мы же не насовсем просим. Мы вернём. Андрей премию получит.
— Какую премию? Ему её в этом году уже дважды обещали.
Андрей покраснел до ушей и полез за печеньем.
В один из таких вечеров Светлана ушла в ванную, а Андрей остался на кухне. Елена мыла чашки, он вытирал.
— Мам, ты на нас обижаешься?
— Я не обижаюсь. Я устала.
— Ну так помоги, и всё закончится. Ты же мать.
— Вот именно, Андрюша. Я мать, а не касса. Ты бы услышал, как это звучит.
— А как это звучит? — он вскинулся. — Я прошу о помощи. Это что, преступление?
— Помощь просят, когда упал. А ты не упал. У тебя бабушкина квартира, у тебя работа, у тебя молодая жена. Ты не просишь помощи. Ты хочешь, чтобы тебе дали.
Он поставил чашку на стол так, что она звякнула.
— С тобой невозможно разговаривать.
— С тобой тоже, сынок, когда речь идёт о деньгах.
В коридоре послышался шорох. Светлана вернулась, улыбаясь так, будто ничего не слышала.
Так продолжалось год. Целый год воскресных чаепитий, вздохов, жалоб на хозяйку съёмной квартиры, на цены, на жизнь вообще. Елена уставала от этих разговоров сильнее, чем от ревизий в магазине. Потому что там были цифры, а здесь была родная кровь, а с кровью не поспоришь так, как с накладной.
Деньги у неё лежали отдельно. Три года она откладывала, отказывая себе во всём. Не ездила в отпуск, не меняла старое пальто, обедала дома из контейнера. Ради одной мечты. Зимняя дача, тёплая, с печкой, с верандой, где можно сидеть с книжкой, когда на улице снег. С яблоневым садом, пусть маленьким. Тамара каждый раз, когда дочь заговаривала про дачу, оживлялась и просила непременно посадить смородину. Эти накопления были её честным трудом, каждая копейка была заработана ногами у прилавка. Вот это Елена и повторяла себе по ночам, когда сын в очередной раз звонил и ласково говорил «мамуля».
— Лен, ну дай ты им, — вздохнула однажды Тамара. — Они же молодые. Им жить.
— Мам, а мне не жить?
— Тебе тоже. Но ты крепкая. А он как травинка.
Вот на этой «травинке» Елена и сломалась. В пятницу после работы она зашла в банк «Заря», где у неё лежали накопления, и долго сидела в кресле у менеджера, глядя на цифры в договоре.
— Вы хотите открыть отдельный счёт и выпустить к нему дополнительную карту? — уточнила девушка за стойкой.
— Да. Сыну. Для первого взноса, когда найдут квартиру. Только для этого.
— Лимит на снятие поставить?
— Нет. Я ему доверяю.
Фраза вышла сама собой, и Елена вдруг услышала, как она звучит. Доверяю. Хорошее слово, тяжёлое, как сумка с картошкой. Донесёшь ли.
Деньги в этот день она перевела на новый счёт. Оставила запас на дачу только в виде надежды. Андрею отдала карту в воскресенье, при Светлане, и сказала твёрдо, чтобы слышали обе.
— Карта на первый взнос за двушку. Нашли квартиру, договорились, оплатили. Больше ни на что. Ясно?
— Мам, да ты что, конечно! — Андрей обнял её. — Мы тебе до копейки вернём. Ты у нас лучшая!
— Лучшая свекровь на свете, — добавила Светлана и чмокнула воздух возле щеки.
Елена кивнула. Но внутри у неё что-то сжалось, как перед грозой.
Прошло два месяца. Молодые смотрели квартиры, фотографировали, присылали в мессенджер ссылки на объявления с подписью «Мам, смотри, какая красота». Потом всё затихло. Андрей звонил реже и всё больше по хозяйственным мелочам. Елена списывала это на занятость и сама себя уговаривала не накручивать. Тамара тоже притихла и по вечерам стала чаще спрашивать, не заходил ли внук.
— Не заходил, мама.
— Загляни ему в телефон. Он же у тебя на связи.
— Я ему не нянька.
— А я ему кто? Бабка я или не бабка?
Субботнее утро выдалось ясное и звонкое. Елена как раз резала хлеб, а Тамара, пристроившись на табуретке, чистила яблоки для пирога, когда в дверь позвонили. На пороге стояли Андрей со Светланой. За их спинами, как два послушных зверя, ждали большие дорожные баулы на колёсиках. У Светланы из сумки торчал краешек загранпаспорта.
— Привет, мамуль! — Андрей поцеловал её в щёку. — Бабуль, привет! Мы ненадолго, проститься.
— Проститься с чем? — Елена опустила нож.
— Мы улетаем, мам! На острова! На целую неделю! Представляешь, такой тур горящий попался!
— Мы же решили, что никаких островов, пока не купите квартиру, — медленно сказала Тамара, откладывая яблоко.
— Бабуль, так мы квартиру-то уже почти купили! Нашли двушку, просто надо дождаться сделки. Пока оформление, мы решили передохнуть.
— На какие шиши передохнуть? — спросила Елена очень ровно.
— Ну… аванс получили.
— Какой аванс?
Андрей посмотрел на жену. Светлана улыбнулась уголком рта и взяла инициативу в свои ухоженные руки.
— Мама Лена, не сердитесь. Мы бабушкину квартиру продали.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как капает кран.
— Что вы сделали? — Тамара привстала, опираясь на стол. Колени у неё хрустнули.
— Продали, ба. Хорошие люди нашлись, молодая семья. Деньги выше рынка. Основную сумму получим через неделю, когда документы пройдут. А аванс мы уже получили и… немного потратили.
— На что потратили? — Елена шагнула вперёд.
— На билеты. На бизнес-класс, чтобы по-человечески. Мы же год не отдыхали! И ещё чуть-чуть на одежду. Там же жара, надо что-то лёгкое.
— Бизнес-класс, — повторила Тамара, и голос у неё дрогнул. — Я тебе, Андрюша, что говорила? Продавать нельзя. Нельзя! Это был мой дом! Мой и деда твоего!
— Бабушка, ну он же теперь мой, — Андрей поморщился. — Какая разница, как им распоряжаться? Я же не на ветер выбросил, а в оборот пустил.
— В оборот, — Елена тихо усмехнулась, и от этой усмешки Андрею стало не по себе. — Хорошо. А мой взнос тут при чём?
Светлана переглянулась с мужем и сказала мягко, будто объясняла очевидное.
— Мама Лена, ну аванс закончился. А отдыхать надо на что-то. Мы решили, что в отпуске пока воспользуемся картой. Это же не навсегда. Сделка пройдёт, и мы всё вернём на ваш счёт.
— На острова. За мои деньги. — Елена произнесла это раздельно, как диктант. — Андрей, немедленно отдай мне карту.
— Мам, ну чего ты кипишь? — он убрал руку в карман. — Самолёт в полдень. Мы опаздываем. Такси ждёт внизу.
— Карту, сказала.
— Мам, потом обсудим! Вернёмся и всё обсудим!
— Андрюша, — Тамара шагнула к внуку, опираясь на спинку стула, — как ты можешь? Я тебя на руках качала, я тебе свою жизнь отдала. Что же ты делаешь?
— Бабуль, не драматизируй, — сказал он и сам испугался своего голоса. Но отступать было поздно.
Они схватили баулы и вышли. Дверь хлопнула. Через минуту под окном заурчало такси.
Елена стояла посреди кухни, не двигаясь. Руки у неё слегка подрагивали. Внутри поднималось чувство, которое она с юности звала простым русским словом «обида», но сейчас оно было куда крупнее. Это было предательство. Не чужого человека, который обманул, а родного, которому ты чуть не каждую неделю мазала бутерброды и совала в карманы мелочь на проезд.
— Мама, — сказала она хрипло, — ты как?
— Лена, это что же такое, — шептала Тамара, опустившись на табуретку. — Дом мой продали. Мой дом, Лена. Мой Андрюшка продал.
— Мам, дыши. Дыши, слышишь? Пей воду.
— Я не хочу воду. Я хочу, чтобы он вернулся и сказал, что пошутил.
— Он не вернётся, мама. И не пошутил.
Елена подошла к окну. Такси ещё стояло у подъезда. Она увидела, как Светлана, смеясь, пристраивает на сиденье у окна белую шляпу, а Андрей несёт баулы к багажнику. На секунду у Елены мелькнуло слабое желание выбежать и вцепиться в ручку машины. Потом она обмякла, как человек, который понял, что смысла нет. Не догнать. Не остановить. Остаётся одно.
— Мам, одевайся.
— Куда?
— В банк.
В банке «Заря» по субботам работал всего один операционист, лысоватый вежливый мужчина с усталыми глазами. Елена вошла так стремительно, что охранник у двери попятился.
— Мне срочно. Снять деньги со счёта и заблокировать дополнительную карту.
— Вы владелец счёта? Паспорт, пожалуйста.
Она протянула паспорт. Пальцы дрожали, но голос был твёрдый.
— А причина блокировки, если не секрет?
— Утрата доверия, — коротко сказала Елена.
Мужчина вопросительно поднял брови, потом, видимо, что-то понял по её лицу и деликатно промолчал. Минут за двадцать всё было сделано. Первый взнос ушёл обратно на вклад, откуда она его и брала, а карта сына превратилась в красивый, но бесполезный кусок пластика. Елена вышла из банка, и ей показалось, что воздух стал свежее. Она всю жизнь говорила себе, что за себя постоять не умеет, что неудобно, что люди обидятся. А вот смогла. Оказывается, это не так уж сложно. Сложно было все эти годы терпеть.
Тамара ждала её на лавочке у входа, куталась в шаль, хотя было тепло.
— Ну что?
— Всё, мама. Деньги на месте. Карта… — Елена подбирала слово. — Карта больше не работает.
— Хорошо. Вот это правильно. — Тамара поджала губы. — А теперь, Лена, поехали в квартиру.
— Зачем?
— Затем, что она пока ещё не пустая. У меня там мебель. И огурцы.
— Мам, да какие огурцы…
— Я их в августе закатывала. Тридцать банок. Тридцать, Лена! Три недели на кухне стояла как проклятая. Они им достанутся? Хорошим людям достанутся, а внуку нет?
— Мам, покупатели и так квартиру заберут…
— Квартиру пусть берут. А комод мой ореховый и огурцы моё. Это не продавалось.
В голосе матери прозвучало такое, что Елена поняла, спорить бесполезно. Да и не хотелось. Хотелось сделать хоть что-то, чтобы почувствовать, что мир ещё не окончательно перевернулся.
Они позвонили Кольке, сыну соседки Нины Петровны, который подрабатывал на грузовой газели. Колька приехал через час, молчаливый, плечистый, и без вопросов принялся таскать вещи. Ключ у Тамары был свой, запасной, про который внук, видно, забыл. В квартире всё стояло на своих местах. Пахло лекарствами, старой бумагой и чуть-чуть яблоками. Тамара ходила по комнатам, трогала спинки стульев, подоконники, шторы, и губы у неё шевелились. На лестничной площадке тем временем нарисовалась соседка Нина Петровна, в халате и с половником в руке.
— Тамарочка, ты ли это? А мне Андрей говорил, что ты насовсем к дочке съехала, а квартиру он сдаёт.
— Сдаёт, Нинушка. Только не сдаёт, а продал.
— Господи помилуй. Да как же так?
— Вот так. По-современному.
— А я смотрю, ходили тут какие-то с рулеткой, меряли. Спрашиваю, вы кто, а они говорят, покупатели. Я Андрею звонила, трубку не брал. Ну, думаю, мало ли.
— Он много чего не брал, — сказала Елена. — Ни трубку, ни совесть.
Нина Петровна покачала головой, сунула половник в карман халата и цепко взглянула на Тамару.
— Ты не горюй, Тамар. Детей мы любим, да только и они нас должны любить. По-честному.
Тамара кивнула и пошла дальше по комнатам.
— Вот тут Андрюшка первый раз пошёл. Видишь, Лена, вот у стенки. Держался и пошёл.
— Вижу, мама.
— А здесь дед твой… отошёл, то есть. Прямо в этом кресле. Неделю не дожил до твоего дня рождения.
— Я помню.
— Ты помнишь. А он, — Тамара кивнула куда-то в сторону двери, — он, значит, не помнит.
Ореховый комод стоял в большой комнате. Тяжёлый, тёмный, с резными ручками, с потёртыми углами. Тамара любила его больше всякой мебели. В нём лежали скатерти, фотографии, письма, детские рисунки Лены. Колька с напарником, привезённым на ходу, обвязали его верёвками и вынесли в два приёма. Потом настала очередь кладовки, и вот там Елена остановилась как вкопанная.
На полках стояли они. Банки. Ровные ряды, укутанные в бумагу, с крышками, подписанными карандашом. «Огурцы, август». Тридцать штук. Тёмно-зелёные хрусткие огурчики с укропом, смородиновым листом и хреном.
— Тридцать, — сказала Елена, пересчитав.
— Я же говорила, — довольно ответила Тамара. — Бери аккуратно, Колюшка, не бей, там чеснок, он потом по всей машине дух пустит.
Колька, не говоря ни слова, носил банки в ящиках. Двенадцать ходок. На последней Елена уже не удержалась и хмыкнула. В голове стучала дурацкая мысль, что вот они вдвоём, две немолодые женщины, вывозят из проданной внуком квартиры комод и огурцы. И в этом было что-то и смешное, и горькое сразу.
— Лен, — вдруг тихо сказала мать, остановившись на пороге и в последний раз оглядывая пустые стены, — а мы с тобой правильно поступаем?
— Правильно, — отозвалась Елена после паузы. — Это называется справедливость, мама. Хотя бы маленькая.
— А если он вернётся и заплачет?
— Тогда посмотрим.
Они закрыли дверь на два оборота. Ключ Тамара положила на подоконник на лестничной площадке, где его обязательно найдут новые хозяева, и пошла вниз, придерживаясь за перила, ступенька за ступенькой, с трудом, но не оглядываясь.
В кабине газели пахло бензином и мятной жвачкой. Тамара дремала у окна, прижав к себе сумку. Колька молча вёл машину километра два, потом кашлянул.
— Теть Лен, я не лезу, конечно. А Андрюха-то знает, что вы всё вывезли?
— Узнает.
— Он у меня на свадьбе гулял. Нормальный пацан был.
— Был, Коля, — Елена смотрела на дорогу. — А потом ему посчитали квадратные метры, и он стал считать вместе с ними.
— Бывает, — философски сказал Колька и включил поворотник.
Пока Елена с матерью таскали банки, самолёт авиакомпании «Полёт» нёс молодых над облаками. В бизнес-классе пахло кофе и тёплыми булочками. Светлана сфотографировала свои ноги на широком кресле и отправила снимок подруге с подписью «Жизнь удалась». Андрей откинул спинку и закрыл глаза. Он ждал, что сейчас придёт лёгкость. Она не пришла. Вместо неё в груди сидело что-то маленькое и колючее, как косточка от вишни. Он вспомнил, как бабушка привстала, упираясь в стол, и как хрустнули у неё колени. На всю кухню было слышно. Он тряхнул головой.
— Ты чего хмурый? — Светлана толкнула его локтем. — Расслабься. Мы заслужили.
— Чем заслужили?
— Тем, что год терпели. Ты же сам говорил, что устал.
— Говорил, — согласился Андрей и снова закрыл глаза. Косточка не уходила.
Ночью Елена не спала. Лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря ползла косая полоса света, и разговаривала сама с собой. Правильно ли она сделала. Не слишком ли. Сын ведь не вор с большой дороги, он просто молодой и жадный до всего сразу, а у молодых это бывает. Откуда это в нём, она не понимала. Сама она росла в доме, где каждый рубль считали дважды. Андрея растила почти одна, потому что муж ушёл, когда мальчику было шесть. И, может быть, как раз от чувства вины она покупала лишние игрушки, совала в карман деньги на мороженое, лишь бы он не заметил, что в доме нет отца. Вот и вырастила. Любовь без меры оказалась такой же вредной, как и любовь без любви. Она повернулась на другой бок и сказала в темноту, что всё равно не отдаст. Но уверенности в голосе было меньше, чем хотелось.
В воскресенье в одиннадцать утра у Елены зазвонил телефон. Она сидела на кухне, пила кофе и разбирала мамины фотографии из комода. На экране высветилось «Андрюша». Она посмотрела на него и дала прозвонить четыре раза.
— Алло.
— Мам! — голос у сына был сорванный, звенящий. — Мам, у нас проблема! Карта не работает!
— Знаю.
— Что значит знаю?
— Значит, знаю. Я её заблокировала.
На том конце повисла пауза, потом сквозь неё прорвался Светланин голос. Она визжала что-то про отель, про стойку регистрации, про то, что их не пускают в номер.
— Мам, они требуют депозит! Мы стоим тут в холле уже два часа! У нас нет ни копейки, понимаешь? Вообще! Света хочет пить, у неё голова болит!
— А аванс от покупателей где?
— Мам, мы же его на билеты…
— И на обновки. Да, я помню. Ну так в чём трудность, сынок? У Светы часы золотые, ты же сам дарил на свадьбу. А ещё у неё духи, я видела, там флакон тысяч за двадцать. Продайте. На острове, я думаю, ценители найдутся.
— Мам, ты что! Это же подарок!
— А мне мой взнос тоже подарок? Ты его мне вернёшь, как обещал?
— Я же сказал, вернём, как только сделка пройдёт!
— Вот когда пройдёт, тогда и поговорим. А пока, Андрюша, учись жить на то, что у тебя есть. Это полезно.
— Мам, ты что, нас бросишь тут одних?
Елена закрыла глаза. На секунду голос у неё сам собой смягчился, потому что сын всё-таки был сыном, и этот испуганный мальчишеский тон она слышала, когда ему было три года и он потерялся в магазине. Но потом она вспомнила его «не драматизируй, бабуль», и всё встало на место.
— Я никого не бросаю. Вы взрослые люди. Вы сами выбрали и самолёт, и бизнес-класс, и острова. Вот и живите.
— Мам!
— Всё, Андрей. Береги себя.
Она нажала отбой. Телефон ещё два раза дёрнулся в руке, потом затих. Елена встала, подошла к окну и обхватила себя за плечи. Ей было нехорошо. Не жалко, нет. Но и торжества не было. Была глухая тоска, какая приходит после хорошо сделанной, но тяжёлой работы.
— Звонил? — спросила из комнаты Тамара.
— Звонил.
— И что?
— Просил денег.
— Ну и ты?
— Посоветовала продать часы.
Тамара некоторое время молчала, потом вдруг хмыкнула, и хмыканье это перешло в сухой смех, а смех во что-то вроде всхлипа.
— Горе луковое, — сказала она. — Ума палата у мальчика, ничего не скажешь. Это я его таким вырастила, Лена. Я баловала. Всё ему, всё ему. Вот и доигралась.
— Мам, не начинай.
— Нет, я скажу. Это моя вина. Ты ни при чём.
— Мам, давай я тебе чаю налью.
— Не хочу я чаю. Огурчика хочу. Достань.
Елена открыла банку. Хруст на всю кухню. Тамара взяла огурец дрожащими пальцами, откусила и вдруг заплакала, тихо, не по-старушечьи, как-то беззвучно, по-детски. А Елена стояла рядом и гладила её по плечу, и обе думали каждая о своём и об одном и том же.
В среду вечером у Тамары зазвонил её старенький кнопочный телефон. На экране высветилось «Андрюшенька». Она долго смотрела на мигающую зелёную трубку, прижав аппарат к груди, как птенца.
— Не возьмёшь? — спросила Елена из дверей.
— Не могу. Услышу его голос и всё прощу. А прощать рано.
— Ну и не бери.
— А вдруг он просто сказать хочет, что жив-здоров?
— Мам, на то, чтобы быть живым и здоровым, у него ума хватает. А вот совести пока не хватает.
Телефон смолк. Тамара осторожно положила его на комод и ещё долго сидела, не отнимая руки.
Тем временем на острове у молодых всё складывалось не так, как рисовалось в проспектах. Отель «Белая чайка» с видом на океан деньгами за номер не удовлетворился. Администратор, смуглый, вежливый и совершенно непреклонный, показал им бумагу, где было сказано, что бронь подтверждается только при наличии платёжного средства. Платёжное средство превратилось в кусок пластика.
— Но у нас всё оплачено! — кричала Светлана.
— Оплачено проживание. Депозит за дополнительные услуги нет, — отвечал администратор.
Они просидели в холле до вечера, потом им подсказали недорогой гостевой дом за холмом, где комнату сдавали за наличные. Наличных у них набралось на две ночи. Остальное Светлана с кислой миной решилась всё же добыть. Золотые часы ушли в местную лавку за треть цены. Духи за пять тысяч, а не двадцать. Андрей смотрел на это молча и чувствовал, как внутри него что-то медленно оседает, как накипь на дне чайника.
Светлана в ту ночь долго лежала на узкой кровати и слушала, как за окном скребётся о стекло ветка какого-то колючего куста. Она ждала, что сейчас придёт злость на свекровь, привычная и удобная, как домашние тапочки. Злость пришла. Но под ней, как под тонким льдом, шевелилось другое. Ей было стыдно. Не перед Еленой, нет, перед собой. Перед тем, как она выглядела в холле отеля, красная, с размазанной тушью, и как на неё смотрели две горничные. Она привыкла, что на неё смотрят с интересом, а не с жалостью. И это новое чувство оказалось тяжелее голода. Она повернулась к стене и шёпотом, чтобы не услышал Андрей, сказала, что никому ничего не должна. Но голос в темноте прозвучал так неуверенно, что она замолчала.
Обратные билеты бизнес-класса они сдали. Деньги вернули не все, удержали штраф, и дальше пришлось менять рейс на другой, подешевле. Это было унизительно и муторно. Светлана плакала, Андрей на неё срывался, она срывалась на него. Теснота каморки с вентилятором под потолком и окном на мусорные баки превратила их медовые дни в школу выживания. Питались растворимой лапшой, которую заливали кипятком из пластикового чайника.
— Я не могу больше есть эту гадость, — сказала Светлана на пятый день, отодвигая стаканчик.
— А что ты предлагаешь? — устало спросил Андрей.
— Позвони матери. Скажи, что мы в беде.
— Я звонил. Дважды.
— Ну так звони ещё! Скажи, что мы вернём!
— Она не возьмёт трубку.
— Конечно, не возьмёт! — Светлана вскочила. — Она всегда была такая, жадная, холодная! Я с самого начала видела, что она тебя не любит!
— Света, — Андрей поднял на неё глаза, и она вдруг запнулась, потому что никогда не видела у него такого взгляда. — Это не мама жадная. Это мы с тобой.
— Что?
— Ничего. Ешь лапшу.
Неделя тянулась, как жвачка. Вернувшись домой, они ещё три дня не разговаривали друг с другом по-человечески. Сделка по квартире наконец прошла. На счёт Андрея пришла основная сумма, и они несколько часов сидели, глядя на цифры в телефоне, как заворожённые.
— Хватит, — сказала Светлана и впервые за долгое время улыбнулась. — Хватит на двушку.
Но тут зазвонил телефон. Потом ещё раз. Потом пришло сообщение из банка, потом ещё одно. Выяснилось, что у Светланы кредитные карты, о которых муж знал смутно, а на деле существовали три штуки, и по каждой накапливались проценты. Были там и покупки, и рассрочки на телефоны, и какие-то курсы, которые она бросила в первую неделю.
— Сколько? — спросил Андрей, и голос у него был плоский, как лист бумаги.
— Я собиралась рассказать…
— Сколько?
Она назвала цифру. Он закрыл лицо ладонями.
— Ты говорила, что кредитка одна, — сказал Андрей вечером, когда они сидели на чужом диване в чужой квартире.
— Я думала, закрою до свадьбы.
— Мы год как женаты, Света.
— Андрей, ну не начинай. Каждая вторая девушка так живёт.
— Каждая вторая живёт, а я, значит, дурак? Я бабушкину квартиру продал. Бабушкину. Я ей слово давал.
— Ты сам продал.
— Ты меня на это подтолкнула.
— Я просто сказала, что хочу жить по-человечески!
— По-человечески, — повторил он и вдруг коротко, нехорошо засмеялся. — А теперь мы живём как? На окраине, с лапшой и долгами.
Она промолчала. Впервые за всё время ей нечего было ответить.
Деньги ушли на долги за один день. Остаток, который оказался в руках у молодых, на двушку уже не тянул. Он не тянул даже на малую долю первого взноса, о котором они так мечтали. Недели две они ходили по агентствам, потом сдались и сняли скромную квартиру на окраине, в панельной девятиэтажке, где от остановки приходилось идти двадцать минут пешком мимо гаражей.
Светлана переживала это тяжело. Она привыкла считать себя женщиной, которой всё само идёт в руки, а тут руки вдруг оказались пустыми. Она звонила подруге, жаловалась, и голос у неё был тонкий, злой.
— Представляешь, Катя, свекровь нас с мужем практически выставила на улицу! Нет бы помочь молодым! У неё деньги лежат, а она как собака на сене! Конечно, у неё ведь только дача на уме! Эгоистка!
— Свекровь у тебя та ещё, — сочувственно соглашалась подруга. — А муж что?
— Муж мямля. Всё ему не так. Ходит, как в воду опущенный.
За стенкой Андрей слушал эти слова и сжимал кулаки. Ему было невыносимо слышать, как жена называет его мать эгоисткой. И в то же время он понимал, что и сам называл бы её так, если бы не помнил руки, которыми она в детстве завязывала ему шарф. В голове у него всё путалось, как нитки в клубке.
Через неделю он сорвался и поехал к матери на работу. Он ждал её у чёрного хода магазина «Продукты у дома», топтался между ящиками, пока она не вышла с сумкой на плече.
— Мам.
— Здравствуй.
— Можно поговорить?
— Говори.
— Мам, до получки неделя. У нас совсем… нам платить хозяйке за квартиру, а у Светы телефон за долг ушёл. Не займёшь до получки? Я отдам, честно.
Елена молча смотрела на него. Он вдруг показался ей очень худым и совсем не взрослым, хотя и стоял на целую голову выше. Хотелось погладить его по волосам. Хотелось и по щеке ударить, чтобы очнулся. Она не сделала ни того ни другого. Она вдруг рассмеялась. Не зло и не обидно, а искренне, так, что на глазах выступили слёзы. Смеялась она долго, устало, держась за ящик.
— Мам, ты чего?
— Ничего, Андрюша, ничего. Просто вспомнила. «Мы тебе всё до копейки вернём». Мать честная, какой же ты у меня молодец.
— Мам, я серьёзно!
— И я серьёзно. Нет, сынок. Работай. Ты же умный мальчик. Выкрутишься.
— Мам…
— Привет Светлане. Пусть чай тебе делает покрепче. Зелёный.
Она пошла к остановке, не оглядываясь. Спина у неё была прямая, а в груди пульсировало, как после долгого бега. Андрей остался стоять у ящиков. Мимо проехала фура, обдав его выхлопом. Он не шевельнулся.
Домой Андрей ехал в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считал остановки. Потом двадцать минут пешком, потом пятый этаж, где его никто не ждёт с пирогом, а ждёт Светлана с очередной обидой. Он думал о том, как мать смеялась. Не над ним, нет. Над самой ситуацией, будто прочла в этом смехе всю его жизнь, как накладную, и вывела итог. И самое тяжёлое было в том, что обижаться он не мог. Всё сходилось. Взрослый мужик двадцати шести лет стоял у мусорных ящиков и просил у женщины, чей первый взнос чуть не прокутил, денег до получки.
Елена дошла до остановки и только там позволила себе выдохнуть. Присела на холодную лавочку, достала платок. Смех кончился, остались слёзы, и она не стала их вытирать. Мимо шли люди с пакетами, и никому не было дела до женщины в сером пальто, которая плачет и улыбается одновременно. Она думала, что поступила правильно, и всё равно болело. Выходит, правота совсем не лечит. Она просто стоит рядом, как врач, который не знает, чем помочь.
Через неделю Галина Михайловна из отдела закупок поймала Елену в коридоре склада.
— Лен, ты чего такая серая? Случилось что?
— Ничего. Устала.
— Знаю я твоё «ничего». Сын?
Елена кивнула.
— Ох, Ленка. У меня с зятем такая же история была. Ты только не вздумай себя винить. Ты всю жизнь честным трудом хлеб зарабатывала.
— Мне казалось, я всё делала правильно.
— Правильно, неправильно… Слушай, а ты дачу не искала? Ты же мечтала. У меня брат уехал за границу, отцовский дом продаёт. Посёлок в часе езды. Отдаст недорого, лишь бы в добрые руки.
Елена посмотрела на неё долго. Потом тихо спросила, можно ли приехать в субботу.
На исходе осени Елена купила дачу. Дом оказался небольшой, деревянный, обшитый вагонкой, в посёлке в часе езды от города. С печкой, с утеплёнными стенами, с широкой остеклённой верандой, где поместился бы и стол, и два кресла, и швейная машинка. А вокруг яблони. Старые, корявые, но ещё живые, и под каждой лежали последние красные яблоки, как маленькие фонарики.
— Ну как тебе? — спросила Елена, стоя посреди веранды.
— Господи, Лена, — Тамара присела на крыльцо и огляделась. Колени она берегла, поэтому подниматься по ступенькам старалась медленно, но здесь ступеньки были низкие, всего две, и она одолела их без труда. — Ты глянь, воздух какой. Так бы и пила.
— Печь затопим, чаю напьёмся. Печь здесь хорошая, соседка сказала, что до весны греет.
— А комод куда?
— Вон в ту комнату, у окна.
— А огурцы?
— Погреб есть. Сухой. Я проверяла.
— А смородину посадим?
— Посадим, мам. Хоть целый ряд.
— Только чёрную. Красная кислая, а чёрная для варенья.
Договор Елена подписывала у того же нотариуса, у которого когда-то оформлялась дарственная. Совпадение вышло нелепое, и она улыбнулась про себя. Рука не дрожала. Подпись легла ровно, с росчерком, и Елена вдруг поняла, что впервые за много лет подписывает бумагу, которая радует её саму, а не кого-то другого.
Тамара улыбнулась так, как не улыбалась уже давно. Всё лицо у неё вдруг размякло, разгладилось и стало похоже на лицо молодой Тамары со старой фотографии.
В субботу Колька привёз ореховый комод. Втроём они втащили его в дом, и он встал у окна, как будто здесь всегда и стоял, тёмный, строгий, с резными ручками. Тамара провела по нему ладонью и поцеловала край. Потом они носили банки. Вереница ящиков, шорох бумаги, запах укропа и чеснока. Тридцать банок встали на полках погреба, одна к одной, и Елена, закрывая крышку люка, подумала, что вот так выглядит справедливость. Не громко и не парадно. Просто банки в ряд и дом, который теперь есть.
— Лен, а печку сегодня растопим? — крикнула Тамара из комнаты. — Я пирог испеку, с яблоками. С нашими, с садовыми.
— Мам, тебе нельзя долго на ногах.
— Я сидя. Ты тесто месить будешь, а я командовать. Всю жизнь командую, а тут вот и повод.
— Договорились, командир.
Елена вышла на крыльцо. В саду на ветках качались последние яблоки, а над крышей соседнего дома тянулся дымок. Она вдруг подумала, что дом пахнет не деревом и не краской. Дом пахнет покоем. Таким, за который заплачено.
Вечером они сидели на веранде с чаем и вареньем. Потрескивала печь. За окном стемнело, в саду шелестели яблони, и вдруг пошёл первый снег. Лёгкий, пушистый, косыми хлопьями. Тамара прижала ладони к стеклу.
— Вот теперь, Лена, я дома.
— Я рада, мам.
— А ты как?
— Я? — Елена помолчала. — Знаешь, мне кажется, я сорок восемь лет жила и всем всё отдавала. Мужу, сыну, на работе. А себе ни разу. Вот и научилась… Нет, не так. Не научилась ещё. Только начала.
Тамара слушала и думала, что дочь ни разу в жизни не говорила так много о себе. Всё про сына, про мать, про работу. Про накладные, про долги, про то, кому что купить к празднику. А про себя Лена всегда говорила коротко и вскользь, будто стеснялась занимать место. И Тамаре стало вдруг больно, не за внука, а за дочь. Всю жизнь она учила Елену быть удобной. Не лезть, не просить, не обижаться. Научила. А постоять за себя научиться не дала, и дочь добиралась до этого сама, до сорока восьми лет.
— Начала, — кивнула Тамара. — Только вот сердце у меня, Леночка, не на месте. Всё про Андрюшу думаю.
— Не надо, мам.
— Как не надо? Он ведь кровь наша.
— Кровь, — Елена поставила чашку. — Только кровь не даёт права на всё остальное.
За окном послышался скрип шагов по свежему снегу. Потом тихий стук в калитку. Потом ещё один. Елена и Тамара переглянулись.
— Кого это принесло? — шёпотом спросила Тамара.
— Не знаю.
Стук повторился, нетерпеливый, неуверенный. Потом из темноты донёсся знакомый голос, охрипший, будто простуженный.
— Мам! Мам, ты дома? Бабуль, откройте! Это я!
Елена не двинулась с места. Тамара привстала, опираясь на подоконник, и, глядя в белую темень, где мелькнул неясный силуэт, прошептала.
— Это он, Лена. Это Андрюша. Откроем?
— Откуда он узнал, где мы?
— Какая разница? Он замёрзнет, Лена. Смотри, в одной куртке.
— Мам, я его не звала.
— Лена, это же сын!
— А я тебе тоже дочь, мама. И я три года копила, чтобы здесь сидеть. Я не хочу, чтобы он пришёл и всё опять разрушил.
— Мам! — кричал Андрей за калиткой. — Мам, Света ушла! Мне надо с тобой поговорить! Пожалуйста, мам!
— Ну что ты стоишь? — Тамара схватила её за рукав. — Решай!
— А ты как бы решила, мама? — Елена повернулась к ней, и в глазах у неё стояла такая боль, что Тамара отпустила рукав. — Ты же первая ему отдала всё. Ты мне скажи. Открывать или нет?
