Они договорились встретиться в деревне.
Не в ресторане. Не в городе. А там, где выросли. Где сорок лет назад сидели за одной партой, списывали друг у друга контрольные и бегали на речку после уроков.
Идея была — Сергея. Он позвонил Николаю:
— Слушай, давай к Вите съездим. Сто лет не виделись. Сорок лет, прикинь.
— К Витьке? — Николай помолчал. — А он вообще жив?
— Жив. Я узнавал. В деревне живёт. Сторожем на лесопилке.
— Сторожем…
— Ну да. Не пропил ещё. Давай съездим. Чего мы как неродные.
Николай хмыкнул. Потом сказал:
— Давай.
Сергей приехал первым.
Машина — огромный чёрный внедорожник, новенький, блестящий, с московскими номерами. Он вышел, потянулся, огляделся. Деревня была та же — и не та. Домов стало меньше. Многие заколочены. Школа, где они учились, стояла с выбитыми окнами. Клуб — развалился. Зато выросли высоченные сорняки вдоль заборов и глухая, непролазная тишина.
Сергей Севастьянов. Пятьдесят семь лет. Владелец мебельной фабрики в Подмосковье. Три цеха. Двести человек персонала. Контракты с Европой. Живот — солидный. Одышка. Дорогой костюм. Часы швейцарские. Лицо — крупное, с тяжёлой челюстью, глаза — маленькие, умные, цепкие. Он стоял у машины и курил бы — но бросил пять лет назад, после инфаркта. Просто стоял и смотрел.
Через полчаса подъехал Николай.
Тоже на машине. Но поскромнее. Аккуратный седан. Николай Малышев. Пятьдесят семь лет. Профессор. Заведующий кафедрой в Сыктывкарском университете. Лысый. В очках с тонкой золотой оправой. Сухощавый. Одет скромно, но добротно. Вышел — и тоже огляделся.
— Ну и дыра, — сказал вместо приветствия.
— Привет, — усмехнулся Сергей. — Сам-то не из дыры?
— Из неё. Поэтому и говорю.
Пожали руки. Постояли.
— А Витька где? — спросил Николай.
— Сейчас будет. Я ему записку через соседей передал. Он на озере, сети проверяет.
— Сети… — Николай покачал головой. — Как в каменном веке.
— Ну. Зато рыба свежая.
Виктор пришёл через час.
Они услышали его издалека — по шагам. Тяжёлым. Спокойным. И по собаке — большая серая лайка бежала впереди, обнюхивала воздух.
Виктор Шелестов. Пятьдесят семь лет. Сторож на лесопилке. Рыбак. Охотник. Рост — под метр восемьдесят пять. Плечи — как шкаф. Руки — огромные, тёмные от загара и работы. Лицо — обветренное, в глубоких морщинах, но — спокойное, открытое. Глаза — серые, ясные. Зубы — свои, белые. Волосы — седые, длинные, собраны в хвост. Одет в штормовку, резиновые сапоги. Шёл неторопливо. Увидел машины — усмехнулся.
— Здорово, мужики.
— Витька! — Сергей шагнул навстречу. — Ну ты даёшь! Сто лет!
Обнялись. Похлопали друг друга по спинам. Николай тоже подошёл — более сдержанно, но искренне. Виктор посмотрел на него:
— Колян. Очки вон какие. Профессор.
— Есть такое дело.
— А ты, — Виктор повернулся к Сергею, — при деньгах, гляжу. Машина — зверь.
— Работаем, — Сергей довольно улыбнулся.
— Ну пойдёмте в дом. Чего на дороге стоять.
Дом у Виктора был старый. Отцовский ещё. Брёвна тёмные, но крепкие. Крыша — шиферная, местами замшелая. Зато двор — ухоженный: дрова сложены аккуратно, банька стоит, сарай, огород. И собака у крыльца. И снасти развешаны на заборе. И лодка перевёрнутая у сарая — ждёт весны.
Зашли в дом. Внутри — чисто, просто. Печь. Стол деревянный. Лавки. Фотография на стене — школьный выпуск. Трое пацанов. В пиджаках не по размеру. Стоят, улыбаются.
— Глянь, — сказал Сергей. — Какие были.
— Да уж, — Николай снял очки, протёр. — Сорок лет.
Виктор достал бутылку. Свою. Настойку на бруснике.
— Садитесь. Угощайтесь.
Выпили. Помолчали. Потом — заговорили.
— Ну, рассказывайте, — сказал Виктор. — Как жизнь?
Сергей начал первым. Бизнес. Кризисы. Налоговые проверки. Конкуренты. Жена вторая. Дети от первого брака — не звонят. Дети от второго — маленькие ещё. Дом в Подмосковье. Кредиты. Инфаркт в пятьдесят два. Кардиолог сказал: «Если не бросите — всё». Бросил.
— В общем, кручусь, — закончил он. — Деньги есть. Здоровья нет. Семьи нет — так, имитация. Дети вырастут — разбегутся. А я — на работе. С утра до ночи. Вкалываю.
Николай слушал, кивал. Потом сам рассказал. Университет. Кафедра. Диссертации. Ученики. Статьи. Конференции. Две монографии. Жена одна — на всю жизнь. Сын — программист, в Москве. Звонит раз в месяц. Внуков нет.
— А что так? — спросил Сергей.
— Не хотят. Говорят — рано. Им за тридцать, а всё рано.
Помолчали.
— Вить, а ты? — спросил Николай. — Как живёшь?
Виктор пожал плечами. Налил ещё.
— Да как… Живу. Утром встаю — на озеро. Сети проверяю. Потом на лесопилку. Там дежурю. Вечером — домой. Печь топлю. Собак кормлю. Иногда в лес хожу — грибы, ягода. Осенью — охота.
— И всё? — Сергей прищурился. — Скучно же.
— Не, — Виктор покачал головой. — Не скучно.
— А деньги? Платят-то копейки.
— Мне хватает.
— А семья?
— Была. Жена умерла. Восемь лет назад. Рак. Сын в городе. Видимся редко. Он зовёт к себе — я не еду. У него своя жизнь. У меня — своя.
— И что, — Сергей наклонился, — не жалеешь? Что не уехал тогда? После школы?
Виктор посмотрел на него. Долго. Потом на Николая.
— А вы жалеете, что уехали?
Повисла пауза.
Сергей открыл рот. Закрыл. Посмотрел в стол. Николай снял очки. Начал протирать — хотя они были чистые.
— Я не про то, — сказал Виктор спокойно. — Вы меня спросили — я спросил. Я не жалею. У меня тут всё. Река. Тайга. Земля, на которой я родился. Я тут хозяин. Вы вон — в городах. У тебя завод. У тебя кафедра. А хозяева ли вы? Или так — служащие? Видал я вашего брата. Всю жизнь на кого-то пашете. На банки. На государство. На партнёров. На конкурентов. А себе — что? Инфаркт в пятьдесят два? Очки с диоптриями? Дети, которые не звонят?
Он говорил — без злобы. Без бахвальства. Просто. Как о погоде.
— Я утром выхожу на крыльцо — и вижу: лес. Небо. Озеро. Это всё — моё. Не по документам. По праву. По тому, что я тут родился. Что отец мой тут родился. Что я это всё знаю — каждую тропинку, каждое дерево, каждую заводь, где щука стоит. Вы вон в отпуск ездите — в Турцию, в Таиланд. А я всю жизнь в отпуске. Только я работаю. Но работа мне — в радость.
Сергей молчал.
Николай молчал.
Собака подошла к Виктору, положила голову на колени. Виктор погладил её. И сказал:
— Я не к тому, что я лучше. Я не лучше. Просто — по-другому. Вы выбрали одно. Я — другое. Только вы сейчас приехали и смотрите на меня — кто с жалостью, кто с любопытством. А я на вас — без жалости. Потому что вижу: загнали вы себя. В золотые клетки. И не знаете, как выбраться.
За окном темнело. Ноябрь. Рано темнеет. Виктор встал, включил свет — лампу под абажуром. Сел обратно.
Сергей вдруг сказал:
— А ведь ты прав.
Все посмотрели на него.
— Я когда ехал сюда — думал: вот, Витька, сторож. Неудачник. Деревня. Водка. А приехал — и понял: это я неудачник. У меня всё есть. Денег куча. А счастья — нет. Я его последний раз чувствовал — знаете когда? Когда мы в школе с уроков сбежали на речку. В мае. И купались. Вода ледяная. А мы орали, дураки. И счастливые были — до неба.
Николай кивнул:
— Я тоже помню. Ты тогда ещё чуть не утонул.
— Точно, — Сергей усмехнулся. — Витька меня вытащил. За шкирку. Как котёнка.
Виктор усмехнулся:
— Было.
— Вот, — Сергей показал пальцем. — Он меня тогда вытащил. И сейчас вытащил. Я сорок лет жил — и не понимал. Сорок лет.
Он вдруг заплакал.
Не навзрыд. Не громко. А тихо — слёзы потекли по щекам, по тяжёлой челюсти, закапали на дорогой пиджак. Он их не вытирал. Сидел и плакал.
Николай смотрел в стол. Виктор молчал. Собака подняла голову — посмотрела на Сергея, вильнула хвостом.
Потом Сергей вытер лицо ладонью. Сказал хрипло:
— Простите, мужики. Что-то я…
— Ничего, — сказал Виктор. — Это хорошо.
— Что — хорошо?
— Что плачешь. Значит, живой. Значит, не совсем ещё в своём бизнесе растворился.
Они сидели до утра.
Пили настойку. Ели рыбу, которую Виктор поймал утром. Говорили. Уже без бахвальства. Без масок. Без «у меня завод», «у меня кафедра». Просто — три пацана, которым снова по семнадцать. Которые сбежали с уроков на речку. Которые верили, что весь мир — их.
Под утро вышли на крыльцо. Небо — звёздное, высокое, ноябрьское. Мороз подморозил лужи. Тихо. Только где-то далеко — лай собаки.
— Красиво, — сказал Николай.
— Я каждое утро так, — сказал Виктор.
Постояли.
— Я, наверное, приеду ещё, — сказал Сергей. — Можно?
— Приезжай, — сказал Виктор. — Только не на сорок лет.
— Не, — Сергей покачал головой. — Теперь чаще.
— И я, — сказал Николай. — Если примешь.
Виктор посмотрел на них. На Сергея — грузного, с красными от слёз глазами. На Николая — сухого, в очках, с вечной морщиной на лбу. И сказал:
— Приезжайте. Дом большой. Места хватит. И река. И тайга. И рыба. И тишина. Это всё — общее. Это наша земля. Ваша тоже. Просто вы забыли.
Они не ответили. Да и не надо было.
Просто стояли на крыльце — трое старых пацанов. И смотрели на звёзды.
Утром они уезжали.
Сергей сел в свой внедорожник. Завёл мотор. Высунулся в окно:
— Витька! А ты, оказывается, у нас главный.
— Да ладно, — отмахнулся Виктор.
— Нет, правда. Мы думали — мы большие люди. А ты — так, сторож. А вышло — ты и есть главный. Потому что ты на своей земле. А мы — так. Гости.
Виктор ничего не ответил. Только улыбнулся.
Машины ушли за поворот. Пыль осела. Виктор постоял, посмотрел на дорогу. Потом свистнул собаку — и пошёл к озеру. Проверять сети.
