Распечатку Артём положил на скатерть между салатницей и хлебницей.
— Мам, ты только сразу не заводись. Мы тут посчитали.
— Кто «мы»? — Людмила Аркадьевна так и стояла с прихватками, второй противень до подставки не донесла.
— Ну мы. Я, Крис. С папой обсудили.
«С папой обсудили» ей не понравилось раньше, чем она поняла, о чём речь.
Скатерть она сегодня достала ту, в мелкую клетку, которую берегла. Тесто на капустный ставила с вечера, потому что Милана ела только капустный и только холодный, а тёплый выковыривала вилкой и складывала начинку горкой на край тарелки.
— Бабушкин дом всё равно стоит без дела, — сказал Артём.
— Как это без дела? — Людмила даже не рассердилась сначала, просто не поняла. — Мама там с мая по сентябрь живёт.
— Ну три месяца. А девять он стоит и разваливается.
— Он не разваливается. Я ему крышу три года назад перекрыла.
— Вот именно, ты, — вставил Валерий и качнулся на стуле, как всегда качался, отчего у этого стула уже дважды меняли ножку. — Люд, ну ты как маленькая, честное слово. Дом — это актив. Актив должен работать, а не лежать.
Актив. Слово было новое, из тех роликов, которые он смотрел вечерами, положив телефон на грудь. Раньше были «инвестиции», до этого «пассивный доход».
— Он работает, — сказала Людмила. — Вы его каждую осень едите.
— Начинается.
Артём развернул распечатку. Двухкомнатная на Гвардейской, шестой этаж, шесть двести. Кухня девять метров, лоджия застеклена, снимали широкоугольником, и комната на фотографии уходила куда-то за край.
— Смотри, мам. Нам надо двадцать процентов взноса. Семейную дадут, пока Милане семи нет. В марте семь — и всё, поезд ушёл.
— И?
— И бабушкин дом — это два двести минимум.
Людмила села. Спина тянула с четверга, с тех пор как в расчётный привезли квитанции и никого не нашлось, кроме неё, перетаскать пачки с крыльца.
— Откуда два двести?
— Ну там дома в Ольховке… — Артём неопределённо повертел рукой.
— В Ольховке дом Кузнецовых стоял два года за семьсот пятьдесят. Ушёл за шестьсот. С баней, между прочим, и с гаражом.
— Мам, ну ты сравнила.
— Я сравнила. Печное отопление, газа нет и не будет, вода из скважины, до райцентра двенадцать километров, автобус два раза в день, а зимой дорогу чистят, когда тракторист вспомнит.
— Так это ж деревня, там воздух! — сказал Валерий и налил себе компота.
Кристина всё это время резала Милане пирог на квадратики. Милана под столом возила по линолеуму машинку и гудела.
— Людмила Аркадьевна, — сказала Кристина осторожно, — нам хозяйка с ноября до сорока пяти поднимает. А Милане на будущий год в школу, и нас по прописке не берут в двенадцатую, только в двадцать вторую, а туда через две дороги.
— Крис, я тебя услышала. Я про школу всё понимаю.
— Тогда чего мы спорим? — обрадовался Артём.
— Мы не спорим. Мы пока даже не начали.
Валерий поставил стул на четыре ножки и сложил руки на скатерти.
— Люд. Ну ты чего. Мы же семья. У семьи не бывает «моё» и «твоё», бывает «наше».
— У нас «наше» только когда тратить. А когда крышу перекрывать — сразу «твой мамин дом».
— Опять ты со своей крышей.
— Сто восемьдесят тысяч. Я помню, потому что я на них зубы собиралась делать.
— Ну и сделала бы, кто мешал.
— Мам, ну ей восемьдесят три, — сказал Артём. — Ей этот дом уже, честно говоря…
Людмила положила нож. Аккуратно, лезвием к себе.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте считать.
За столом стало тихо. Ждали не этого. Ждали, что она начнёт про совесть и про то, что всё на ней, а потом уйдёт мыть кастрюли под шум воды, как в тот раз, когда Валерий продал её велосипед.
Она сняла с ручки стула сумку и достала калькулятор. Не телефон — калькулятор, обычный, с большими кнопками. Тридцать лет в расчётном отделе, без него она считать не любила.
— Кто собственник дома?
— Ну бабушка.
— Выписка есть?
— Зачем выписка, мы и так знаем.
— Затем, что в выписке написано, кто собственник, сколько метров и нет ли обременения. Кадастровая, кстати, четыреста восемьдесят.
— Кадастровая — это не рыночная! — обрадовался Артём.
— Совершенно верно. И два двести — тоже не рыночная. Два двести — это то, что ты вчера захотел.
— Мам.
— Дальше. Двадцать процентов от шести двухсот — миллион двести сорок. Допустим, чудо: дом ушёл за девятьсот. Ты видишь миллион двести сорок?
Артём молчал.
— Дальше. Даже если бы там были ваши два двести. Это чьи деньги?
— Ну… бабушкины. Но она же…
— Она же отдаст, — кивнула Людмила. — Она всё отдаст. Она в восемьдесят три последнее отдаст, если попросить с правильным лицом. Поэтому её и просят.
Валерий покраснел от шеи вверх, он всегда так краснел.
— Ты сейчас на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я считаю.
— Артём, — вдруг сказала Кристина.
— Крис, не надо.
— Скажи ей.
— Крис!
— Или я скажу.
Милана под столом перестала гудеть. Кристина отложила вилку. Губы у неё дрожали, и было видно, что это у неё не первый день и даже не первый месяц.
— У него три займа, — сказала она. — Сто девяносто тысяч. И просрочка, вторая уже. Ему ипотеку не дадут ни под шесть, ни под двадцать, там кредитная история такая, что…
— Крис!
— Что нам уже в двух банках отказали, вот что!
Людмила смотрела на сына и почему-то вспомнила совсем некстати, что в мае он занимал двадцать тысяч «до аванса» и аванса этого она не увидела. И не стала тогда поднимать. Ну не чужой же.
— То есть, — сказала она медленно, — вы шли не за взносом.
Артём молчал.
— Вы шли за деньгами на займы.
— Мам, я бы закрыл, а потом уже нормально…
— Тём.
— Ну что «Тём»!
Он встал так, что стул поехал, и ушёл в коридор искать ключи, которые, как всегда, лежали на холодильнике. Кристина взяла Милану и куртку, Милана заныла, что не доела квадратики, и Кристина сказала — дома доешь. Квадратиков дома не было.
Дверь хлопнула. Валерий посидел, покачался и сказал:
— Довольна?
Ночью он пришёл на кухню, где она разбирала квитанции. Работу домой она не носила, а вот квитанции разбирала по привычке — руки должны быть заняты.
— Ты сына при жене унизила.
— Я спросила про справку.
— Ты не спросила, ты его носом ткнула. У тебя вместо сердца ведомость, Люд. Всё по колонкам, всё сходится, а живого человека рядом нет.
Она это запомнила. Он такие фразы иногда выдавал.
— Валер, ты в Ольховке когда последний раз забор красил?
— У меня спина.
— Спина у тебя с сентября. А до сентября?
— До сентября я работу искал.
— Восемь месяцев.
— Ты меня попрекаешь?
— Я даты называю. Профессиональное.
— Мне шестьдесят через год, кто меня возьмёт.
— Витька твой в шестьдесят два вахтой ездит.
Валерий ушёл спать, а она досидела до полвторого.
На работе рассказывать она не собиралась, но Ольга из абонентского посмотрела поверх монитора:
— Люд, ты чего серая?
— Спина.
— Спина у тебя всегда. Ты серая.
И Людмила рассказала. Кусками, между двумя перерасчётами и звонком из тридцать четвёртого дома, где опять не могли понять, откуда взялись общедомовые.
— Отдай, — сказала Ольга.
— Что?
— Дом отдай.
— Он не мой.
— Тем более. Не отдашь — всё равно сгрызут, только ты ещё и виноватая будешь. Я свою дачу на Сашку переписала — и всё, никто не пилит.
— А ты на дачу ездишь?
Ольга помолчала.
— Куда я поеду. Там теперь Сашкина Оксана командует. Мне оттуда даже картошки не привозят, я в «Пятёрочке» беру.
— Вот и ответ.
— Тебе пятьдесят семь, Люд, — сказала Ольга. — Ты воевать собралась?
— Я считать собралась.
— Ну ты и вредная, — сказала Ольга и пошла ставить чайник.
К матери она поехала во вторник после работы, привезла творог, кефир и таблетки, разложенные по коробочке на неделю, — иначе Тамара Ильинична пила всё подряд и потом удивлялась, почему давление скачет. Телевизор орал. Ковёр на стене висел с семьдесят четвёртого года, на подоконнике стояла герань, которую мать называла «Клавин отросток», хотя Клава умерла в две тысячи одиннадцатом.
— Мам, сделай тише.
— А? — сказала мать и не сделала.
Людмила убавила сама.
— Мам, ты как?
— Да как. Нога вот. И Зинка с пятого умерла.
— Мам, Зинка два года назад умерла.
— Ну а я про что.
Людмила разложила творог, посмотрела на плиту — там стояла кастрюля с супом трёхдневной давности. Вынесла в ведро молча, спорить бесполезно, потом мыла кастрюлю и говорила через плечо.
— Мам, у нас разговор был. Про Ольховку.
— Что про Ольховку?
— Тёма хочет квартиру. Ему деньги нужны.
— Так пусть берёт, — сказала мать сразу, легко.
— Мам.
— А что? Ему жить надо, у него дитё. А я старая, мне сколько там осталось.
— Ты в этом доме девчонкой бегала.
— Ну и бегала. Набегалась.
Она поправила платок и добавила, как про погоду:
— Валера заходил.
— Когда?
— Да он часто теперь. Чаю попьём, он мне лампочку в коридоре вкрутил.
— Часто — это как?
— Ну часто. Раза три. Или четыре. Хороший он, Люд, ты его не пили.
Мать переключилась на сериал и стала объяснять, кто там кому сын и почему у него другая фамилия.
В субботу Людмила поехала в Ольховку закрывать сезон. Это она так называла: снять шторы, слить воду, спустить банки в подпол, укрыть кусты, разобрать грядки. Обычно с ней ездила Нина Фёдоровна с соседней улицы, но у Нины Фёдоровны была свадьба внучки, так что Людмила ехала одна и по дороге думала, что это даже неплохо: тишина, и никто не говорит про актив.
Во дворе стоял мужчина в куртке и мерил рулеткой пристройку.
— Здравствуйте. Вы кто?
— Сергей, оценщик. — Он не растерялся, видимо, привык. — Я на пятнадцать минут, я уже почти.
— Оценщик чего?
— Ну как — дома. Мне Артём сказал, где ключ лежит. Он же хозяин?
— Хозяин здесь женщина восьмидесяти трёх лет. И она вам ничего не говорила.
Сергей опустил рулетку.
— Слушайте, я не знал. Правда. Мне сказали — семья продаёт, посмотрите.
— Посмотрели?
— Ну… — Он оглядел крышу, скважину, пристройку. — Восемьсот. С натяжкой девятьсот, если летом и если повезёт. И то — пристройка не оформлена, это отдельная история. А баня по документам вообще не существует.
— Спасибо, — сказала Людмила. — Вы первый честный человек за неделю.
Он усмехнулся, сунул рулетку в сумку и уехал. Под яблоней стояли три ведра антоновки, которые она в прошлый приезд не успела перебрать.
Артёму она позвонила прямо оттуда.
— Ты чужому человеку сказал, где ключ.
— Мам, он не чужой, он оценщик!
— Он чужой. Дом бабушкин. Ты у неё спросил?
— Да я просто узнать хотел!
— Восемьсот, — сказала Людмила. — Он тебе, кстати, не перезвонит, ему неловко.
Артём положил трубку. А она села на крыльцо и минут двадцать перебирала антоновку, откладывая гнилое в отдельное ведро, и в голове крутилось даже не про дом: сорок шесть банок огурцов и тридцать варенья, каждое лето она их закатывает и спускает вниз, а к марту подпол пустой, и никто ни разу не спросил, тяжело ли ей эти банки таскать.
В среду вечером в дверь позвонили. На пороге стояла Галина Ивановна, сестра Валерия, с чемоданом на колёсиках и переноской, в которой возмущённо орал кот Барсик.
— Ну здравствуйте. Принимайте.
— Галя, а ты…
— На месяцок. Помогу вам с мамой вашей, Валера говорит, вы зашиваетесь.
— Мама с нами не живёт.
— Ну тем более, — сказала золовка и вкатила чемодан.
Барсика выпустили, он немедленно залез на шкаф в коридоре, и снимали его оттуда в час ночи.
Галина Ивановна за два дня переставила банки в кухонном шкафу «по-человечески», отчего Людмила потом неделю не могла найти соду, сообщила, что подушки надо было брать не бамбук, а холлофайбер, и что суп из индейки — не суп, а водичка. На третий вечер она перешла к делу.
— У нас в семье старших слушались, — сказала она. — Отец сказал — и всё, никто не пикнул.
— Галь, а твой отец у кого дом отбирал?
— Никто ничего не отбирает! Какие ты слова подбираешь, аж неприятно.
— А какие подобрать?
— Помогают! Родному сыну помогают!
— Сыну помогают из своего. Из бабушкиного — это по-другому называется.
— Тамара Ильинична женщина умная, она сама всё поймёт и сама предложит.
— Ты с ней два раза в жизни разговаривала.
— И оба раза она мне варенья дала!
Тут Людмила чуть не засмеялась вслух, потому что это была чистая правда. Дала. По две банки. И оба раза Галина Ивановна сказала, что чёрная смородина у неё в Воронеже своя, но эта, конечно, слаще.
В субботу Людмила собрала всех сама. Позвала Артёма с Кристиной, поставила чайник, нарезала лимон. Валерий сидел с телефоном, Галина Ивановна — прямая, как на собрании.
— Слушайте меня один раз, — сказала Людмила. — Повторять не буду, мне завтра отчёт закрывать.
Говорила она тише обычного, и почему-то все замолчали.
— Первое. Тема Ольховки закрыта. Не «пока», не «до весны». Закрыта. Ни мне, ни маме, ни через маму, ни через Галю.
— Люда! — сказала Галина Ивановна.
— Второе. Тёма. У меня на вкладе четыреста тысяч. Мои, с премий, я их шесть лет собирала. Ты закрываешь займы, приносишь справку из банка, что закрыл, — и через полгода мы садимся и считаем, сколько я могу дать. Не бабушкины. Свои.
Артём поднял голову.
— Четыреста?
— Четыреста. При условии, что справка. Без справки я тебе и сотни не дам — она уйдёт в ту же дыру, а ты придёшь снова.
— Мам, ты меня как клиента…
— Я тебя как сына. Клиенту бы я не дала.
Кристина смотрела в стол и часто кивала.
— И третье. Если кто-то ещё раз поедет к моей матери без меня — что-то подписывать, что-то советовать, чаю попить и заодно, — я перестаю. Готовить, стирать, возить всех по врачам, сидеть с Миланой по вторникам, закатывать вам банки. Всё. Вы взрослые люди.
На шкафу в коридоре зашуршал Барсик, и было слышно каждое движение.
— Ты мужа шантажируешь, — сказал Валерий.
— Я предупреждаю. Разница есть.
— Люд, ну мы же семья…
— Валера. Ты эту фразу за месяц сказал одиннадцать раз. Я считала. Профессиональное.
Галина Ивановна решила зайти брату на подмогу.
— Валер, ну скажи ты ей! Ты мужчина, ты в семье добытчик!
— Галь, — сказала Кристина, не поднимая головы, — какой добытчик.
— В смысле?
— В прямом. Валерий Иванович у Виктора Палыча в марте восемьдесят тысяч взял. Артёму рассказывал. Артём мне.
Галина Ивановна повернулась к брату всем корпусом.
— У Витьки? Восемьдесят?
— Галя, не лезь.
— Ты у меня в мае тридцать просил! — Голос у неё пошёл вверх. — Ты сказал — на зубы!
— Я отдам.
— На зубы, Валера! Я на них Барсика лечить собиралась, у него почки! — Она встала. — Ты меня зачем сюда выдернул? Ты сказал: Люда с ума сходит, приезжай, поговори по-родственному. Я через полстраны, с котом, в шестьдесят два года — чтобы я старуху восьмидесятитрёхлетнюю уламывала дом продавать? Под твои долги?
— Никто никого…
— Ты Люде спасибо скажи, что она тебя ещё кормит!
Она вышла, и через полчаса было слышно, как она в комнате говорит по телефону соседке, что билеты дорогие, но она уж как-нибудь.
Уехала она в понедельник. С четырьмя банками — две огурцов, две варенья. Людмила собрала сама, никто не просил. В дверях Галина неловко её обняла.
— Ты держись. Он же не злой, он дурной.
— Я знаю.
Кристина пришла в четверг одна, без Миланы. Стояла в дверях, не разувалась.
— Я не за деньгами.
— Заходи, чай поставлю.
Сидели на кухне. Кристина рассказывала, что Артёму в салоне с июля срезали процент, что он полгода молчал, что про третий заём она узнала случайно, из сообщения от банка, и что два месяца толком не спит.
— Я вас обманывала, — сказала она. — Про школу правда, а остальное…
— Про школу я поняла.
— Вы меня теперь…
— Я тебя теперь по вторникам жду с Миланой, как всегда. И справку ты с него вытряси, а не я. Тебе он быстрее принесёт.
Кристина заплакала. Людмила подвинула ей полотенце, потому что салфетки кончились ещё в среду, и села рядом.
Артём позвонил в воскресенье вечером. Сначала долго молчал в трубку, слышно было, как у них работает телевизор и Милана требует мультик.
— Мам.
— Да.
— Я завтра в банк схожу. Там вроде реструктуризацию делают, если самому прийти.
— Сходи.
— Ты правда четыреста дашь?
— Тём.
— Ну а что «Тём». Я спрашиваю.
— Дам. Со справкой.
Он подышал в трубку.
— Пап нормально?
— Нормально.
— Ну ладно.
И положил, не попрощавшись, как клал лет с четырнадцати. Пятнадцать лет она эту привычку не переучила, а всё собиралась.
Через неделю Людмила повезла мать в поликлинику, к окулисту, к которому запись была за месяц. Сидели в коридоре на синих креслах, мимо ходили люди с талонами, работал телевизор без звука. Мать копалась в сумке — она всё носила в сумке: паспорт, полис, две конфеты и расчёску.
— Люд. А вот тут что написано? Мне Валера говорил, для льгот. Я всё думаю, куда её девать.
И протянула сложенный вчетверо лист.
Бланк, печать, подпись нотариуса. Четырнадцатое июня. Тамара Ильинична уполномочивает Сомова Валерия Ивановича представлять её интересы во всех органах и организациях, получать любые документы и справки, а также — Людмила прочитала эту строчку три раза — продать за цену и на условиях по своему усмотрению принадлежащие ей жилой дом и земельный участок по адресу: Ольховка, Полевая, четырнадцать, с правом получения причитающихся денег. Срок — три года.
— Мам. Ты это подписывала?
— Ну если написано, значит подписывала. — Мать пожала плечами. — Валера в машине ждал, мы быстренько.
— Мам, тут написано «продать».
— Да ты что.
Мать наклонилась, посмотрела, отодвинула лист подальше, потому что очки лежали в другой сумке.
— Мне там читали вслух. Я кивала. Мне неудобно было переспрашивать, там очередь.
— Мам.
— Ну он же не продал, — сказала Тамара Ильинична.
По телевизору без звука показывали, как правильно мыть руки. Прошла женщина в халате с пробирками. Людмила считала: четырнадцатое июня, а сейчас конец октября. Четыре с половиной месяца Валерий ходил к матери, вкручивал лампочки и пил чай, и она сама говорила ему спасибо за лампочки.
Вечером она позвонила нотариусу и записалась. Отменяют доверенность там же, у нотариуса, сведения в тот же день уходят в реестр, а на следующий все считаются извещёнными — ей объяснили это по телефону буднично, как объясняют то, что делают по десять раз в месяц.
Валерию она ничего не сказала. Он два дня ходил тихий и один раз даже помыл посуду.
В четверг с утра они поехали. Мать сидела на переднем сиденье в сером платке, с сумкой на коленях, паспорт Людмила на всякий случай положила в свою папку. Ехали через центр, стояли на светофоре у рынка, где мать всю жизнь брала семечки.
— Люд.
— М?
— А Миланке-то двор нужен.
— Мам.
— Я ж не спорю. Я говорю: двор нужен. Мы вон с тобой во дворе выросли.
— Я не могу дать ей двор из твоего дома.
— Ну а из чего тогда?
Людмила не ответила, потому что зажёгся зелёный.
Контора была на первом этаже жилого дома: три ступеньки, железные перила, рядом ксерокс и вывеска «Копии. Печать фото». Людмила поставила машину, вышла, обошла её и открыла матери дверь.
Мать не отстегнула ремень.
— Мам.
Тамара Ильинична смотрела прямо перед собой — на ксерокс, на вывеску, на женщину с пакетом, которая шла мимо.
— Я сейчас, — сказала она. — Ты иди. Я подумаю.
Людмила стояла, придерживая дверь. Из конторы вышла молодая пара, парень на ходу пересчитывал листы, девушка что-то говорила ему в спину.
— Мам, — сказала Людмила ещё раз.
Мать поправила платок и не повернула головы.
