Костя встал в дверях кухни, хотя Ольга туда и не рвалась — она ещё разувалась в коридоре, держа пакет с молоком.
— Ты только не начинай. Лариса с Евой в субботу приедут. На пару недель.
— Куда приедут?
— Ну куда. Сюда.
В подъезде было плюс тридцать, в квартире плюс тридцать три. Вентилятор гонял горячий воздух из угла в угол и делал вид, что работает. Июнь в Новосибирске в том году встал с первых чисел и уходить не собирался. Во дворе деревьев ещё толком не было, только прутики в чугунных решётках, зато был асфальт, который к обеду начинал пахнуть.
— Костя, у нас двушка. Пятьдесят четыре метра.
— И что? Ева маленькая, места не занимает.
— А Лариса, значит, тоже маленькая?
— Вот я и говорю: не начинай. — Он ушёл к телевизору. — Билеты уже взяты.
Билеты. От Первомайки до Родников — билеты.
Ольга убрала молоко в холодильник. На верхней полке лежала половинка арбуза под тарелкой. Она эту половинку купила себе, и почему-то именно из-за арбуза стало обидно.
А началось всё не в тот вечер, а недели за три. Лариса позвонила ей на работу — не Косте, а именно ей, посреди дня, когда Ольга закрывала авансовые отчёты.
— Оль, привет, я быстро. Мне ипотеку одобрят, только нужен созаёмщик. По моему доходу не проходит, а у тебя всё белое.
— А что за квартира?
— Студия в Плющихинском, вторичка. Три шестьсот.
— Платёж?
— Пятьдесят две. Но взнос мама даёт, девятьсот.
Ольга отодвинула клавиатуру.
— Лариса. Ты в пункте выдачи получаешь тридцать пять. Алименты Денис платит, когда вспомнит.
— Так я подработку возьму.
— Взнос — это один раз. А платёж — каждый месяц двадцать лет. И если ты его не внесёшь, банк придёт ко мне. У меня сын.
— То есть ты мне не веришь.
— Я не верю в арифметику, где пятьдесят два меньше тридцати пяти.
Лариса положила трубку. Вечером позвонила свекровь и минут двадцать объясняла, что семья — это когда друг за друга, а не когда калькулятор.
— Тамара Петровна, я всю жизнь с калькулятором, — сказала Ольга. — Профессия такая.
Костя после этого две недели ходил с лицом человека, которого предали в лучших чувствах. Не орал, не скандалил — отвечал односложно и принципиально не мыл за собой кружку. Ольга решила: перебесится.
Перебесился он в субботу, в половине двенадцатого, когда в дверь позвонили.
Лариса вошла первой и сразу поставила на пол две клетчатые сумки, коляску-трость, пакет с игрушками и пластиковый контейнер размером с чемодан.
— Ой, а у вас прохладнее, чем я думала! — сказала она вместо «здравствуй». — Ева, не трогай, это тётина обувь. Оль, а гостевые тапочки есть?
— Есть. Одни.
— Ничего, я в носках.
Ева, два с половиной года, круглая и очень серьёзная, протопала мимо них прямо в детскую. Костя таскал сумки и сиял.
— Ну что вы стоите, — говорил он. — Оль, чайник поставь.
К вечеру в квартире появились правила. Никто их не вывешивал на холодильник. Они просто появились.
— Мы с часу до трёх спим, — сообщила Лариса, распаковывая сумку на кровати Артёма. — Это святое. Ева без дневного сна неуправляемая.
— Хорошо.
— И вечером с восьми укладываемся. Часа полтора. Так что до половины десятого — тишина.
— А потом можно шуметь?
— Ну зачем шуметь, — засмеялась Лариса. — Просто без фанатизма.
На второй день выяснилось, что у кухни тоже есть режим.
— Оль, ты во сколько ужинаешь?
— Когда прихожу. В семь, в полвосьмого.
— А мы в шесть кормим, потом купаемся. Ты не могла бы попозже? Просто запахи. Ева на жареное реагирует.
— Как реагирует?
— Отказывается есть кашу.
— Может, дело в каше?
Лариса поджала губы.
— Нам невролог режим расписала, вообще-то.
Невролог за неделю всплывала раз пятнадцать. Ещё всплывали развивающие карточки, «до трёх лет закладывается всё» и «ты просто не рожала девочку, с мальчиками проще».
— У меня мальчик, — говорила Ольга.
— Вот я и говорю: с мальчиками проще.
К Артёму замечания появились на третий день.
— Оль, ты знаешь, что он в планшете сидит часа по три?
— Знаю. Каникулы.
— Я бы убрала совсем. Мне мама всегда говорила: дал слабину — потерял ребёнка.
— Тамара Петровна много чего говорила.
— В смысле?
— В хорошем.
Про специи разговора не было — они просто переехали. Лавровый лист и куркума оказались в ящике с крупами, соль встала на подоконник, а чугунная сковородка, тяжёлая, ещё бабушкина, уехала под мойку, потому что «занимала всю плиту».
— Она у меня одна нормальная, — сказала Ольга, доставая её обратно.
— Так купи с антипригарным, они лёгкие. Скину ссылку.
Артёма переселили в спальню, на надувной матрас у стены. Ему девять, в июне он окончил второй класс, и в комнате у него были полка с лего, гоночный трек и карта мира на стене. Полку сдвинули, трек разобрали, карту не тронули, но повесили на неё Евино полотенце с зайцем.
— Мам, — сказал он ночью, когда матрас в очередной раз зашипел. — А я теперь в своей комнате как в гостях?
— Это на две недели.
— А ты откуда знаешь?
Ольга не знала. Она лежала и считала: две недели — четырнадцать ужинов на пять человек, сорок два душа и стиральная машина, которую теперь нельзя включать после девяти, потому что она гудит в стену.
Машину, кстати, обсудили отдельно.
— Оль, ты извини, но стиралка у тебя прямо под Евиной головой. Не могла бы вечером не включать?
— А когда включать?
— Ну днём.
— Днём я на работе.
— А в выходные?
— В выходные у вас тихий час.
Лариса задумалась — честно задумалась.
— Слушай, а давай по утрам. В шесть встала, загрузила — и всё.
— В шесть — это как раз под Евиной головой.
— Ева утром крепко спит.
Про душ разговор был короче:
— После десяти лучше не надо, трубы шумят.
Про телефон разговора не было вообще. Просто на четвёртый день Ольге позвонил директор.
Требование из налоговой, шестнадцать позиций, пять рабочих дней. Сергей Анатольевич звонил в половине девятого вечера, потому что раньше не мог, говорил быстро, и надо было записывать.
— Так, по «Сибтрансу» они просят договор и все УПД за прошлый год…
Ольга села на кухне, придержала трубку плечом, открыла ноутбук. В дверном проёме появилась Лариса. Она ничего не сказала. Просто приложила палец к губам и сделала лицо.
Ольга кивнула, встала и вышла. В коридоре — коляска. В спальне — сын с летними упражнениями по русскому. В ванной — эхо.
Она открыла входную дверь и вышла на площадку. Села на подоконник между этажами, там, где кто-то из подростков нацарапал «Родники топ», и досидела до конца разговора. Сорок минут. Писала на коленке, в блокноте для списка продуктов.
Нина Ивановна с четвёртого шла с мусорным пакетом и остановилась.
— Оль, ты чего тут?
— Работаю.
— На лестнице?
— У меня там ребёнок спит.
— Артёмка? Он же большой.
— Не Артёмка.
Нина Ивановна поставила пакет на пол.
— Это которая с коляской? Я думала, в гости приехала. Она у вас уже неделю мусор в наш бак носит.
— Мусор — это ладно.
— Ну-ну. — Соседка посмотрела на неё внимательно. — Ты, Оль, если что, заходи. У меня хоть на кухне поговорить можно.
Дома пахло тушёной капустой. Лариса готовила по системе: варила один большой контейнер на два дня и ставила на среднюю полку, откуда для этого убрали всё Ольгино.
— Я твои баночки вниз переставила. Тебе же не принципиально?
— Не принципиально.
— И арбуз разрезала, извини, Ева просила. Мы доели.
Ольга открыла холодильник, посмотрела на пустое место под тарелкой и закрыла.
На работе Ленка из отдела продаж поставила перед ней пирожок с картошкой и села напротив.
— Ты чего такая?
— Жарко.
— Жарко всем. Такая — только ты.
Ольга рассказала. Коротко, минуты за три.
— Погоди. — Ленка отложила пирожок. — Квартира чья?
— Моя.
— В смысле — твоя? Совсем?
— Совсем. До брака.
— Оль. — Ленка наклонилась через стол. — Ты сидишь на лестнице и разговариваешь с директором. В своей квартире. За которую сама ипотеку тянула.
— Ну а что мне, ребёнка будить?
— А ребёнок чей?
Ольга не ответила.
— Вот и я про то. — Ленка забрала пирожок обратно. — Ешь давай, ты серая вся.
Вечером позвонила Тамара Петровна.
— Оленька, спасибо тебе. Ты Ларочку так выручила.
— Тамара Петровна, а почему она не у вас? У вас же три комнаты.
Пауза была короткая, но заметная.
— Так у нас Первомайка. До города час. И жарко, окна на юг.
— У меня тоже жарко и тоже окна на юг.
— Ну у тебя дом новый. И площадка во дворе новая.
— Площадка во дворе, — согласилась Ольга.
— Оль, ну не считай ты, ради бога. Ты же не чужая.
Это «не чужая» она за три недели услышала раз двадцать. И каждый раз оно означало одно: подвинься.
Дальше был вторник.
Во вторник Ольга пришла с работы в семь, разулась, прошла в спальню и не сразу поняла, что не так. Потом поняла. Стеллаж в коридоре стоял пустой. Тот самый, узкий, где были мамины книжки, шкатулка, три фотографии в рамках и шесть чашек с золотым ободком — мама покупала их по одной, в разные годы, в ЦУМе на Красном проспекте.
— Лариса!
— Тише-тише. — Лариса вышла из детской, прикрывая за собой дверь. — Она только уснула.
— Где мои вещи?
— В коробках, на лоджии. Я аккуратно всё сложила, не переживай. Там пыль страшная, а у Евы аллергия. И вообще детям место нужнее. Мы туда игрушки поставили и памперсы.
На лоджии было плюс сорок. Две картонные коробки из-под мандаринов стояли на самом солнце. Ольга открыла верхнюю. Книги лежали корешками вниз, шкатулка сверху, фотографии между. Чашки были завёрнуты в детские колготки — две звякнули осколками.
— Ну вот видишь, я же старалась, — сказала Лариса за спиной.
— Здесь две разбились.
— Ой, ну это старая посуда. Хочешь, подарю тебе нормальный сервиз? Сейчас на маркетплейсах такие красивые.
Костя пришёл в девять, послушал, посмотрел на коробку.
— Оль. Ну реально. Из-за чашек?
— Это мамины.
— Мамы уже шесть лет нет.
У неё замёрзли руки. В тридцать три градуса.
Она ничего не ответила. Отнесла коробку в спальню, задвинула под кровать, легла и до двух ночи смотрела в потолок.
А в два вышла попить воды.
Они сидели на кухне. Дверь была прикрыта не до конца, вентилятор на ночь выключали, чтобы Еву не продуло. Говорили негромко, но в панельке в два часа негромко — это всё равно что в микрофон.
— …не выдержит она, — говорила Лариса. — Уже на лестницу выходит разговаривать. Неделя-две — и уедет к тётке в Бердск, вот увидишь.
— Пусть едет, — сказал Костя. — Пусть остынет.
— А ты не тяни тогда. Уедет — сразу начинай.
— Что начинать-то. Я десять лет тут живу. Ремонт делал, обои клеил, полки вешал. Ребёнок прописан. Мне один юрист говорил: раз ребёнок прописан, ему обязаны долю выделить. А через ребёнка и я в доле.
— Вот-вот.
— И если она сама уйдёт — это уже другой разговор. Значит, по её инициативе распалось. Через ребёнка и нервы всё нормально поделим. Я ж не зверь, я не всю квартиру прошу. Половину.
— Кость, ты только раньше времени не хвались.
— Да я и не хвалюсь. Устал просто. Она же считает всё. Молоко считает, свет считает.
— Ну и пусть считает у тётки в Бердске.
Ольга стояла в коридоре босиком, на тёплом линолеуме, с пустым стаканом. Стакан она так и не наполнила. Вернулась в спальню, легла рядом с матрасом, на котором посапывал Артём.
Её не уговаривали. Её и не собирались уговаривать. Её выживали — аккуратно, по расписанию, с тихим часом и словами «ты же не чужая». Чтобы она сама, своими ногами, вышла из своей квартиры. Уйдёшь сама — значит, сама и виновата.
Утром она встала в шесть, не стала включать машину, тихо оделась и уехала на работу на два часа раньше.
Вера Сергеевна, юрист компании, приходила к восьми и до девяти пила кофе в переговорке одна. Ольга поставила перед ней второй стакан.
— Вер, вопрос не по работе.
— Слушаю.
— Квартира. Двушка в Родниках. Договор долевого участия, двенадцатый год, два миллиона сто. Ипотеку закрыла досрочно в феврале пятнадцатого — продала бабушкину комнату в Бердске. Расписались в августе пятнадцатого. Собственник я одна.
Вера Сергеевна отставила кофе.
— То есть на дату регистрации брака обременение уже было снято?
— Снято. Справку из банка я хранила.
— Фамилию при браке меняла?
— Нет.
— Ещё проще, ничего сверять не придётся. Тогда это твоё личное имущество. Пункт первый статьи двести пятьдесят шестой Гражданского кодекса, статья тридцать шестая Семейного. Приобретено до брака — разделу не подлежит.
— Он говорит, что делал ремонт.
— Статья тридцать седьмая Семейного кодекса. Личное имущество признаётся совместным, если вложения в период брака существенно увеличили его стоимость. Существенно — это реконструкция, капитальный ремонт, перепланировка. С проектом, договором подряда и платёжками. Обои и две полки — не существенно. И доказывать это ему, а не тебе.
— Он ещё говорит, что сын прописан и ему должны выделить долю.
Вера Сергеевна засмеялась, потом извинилась.
— Оль, регистрация по месту жительства носит уведомительный характер. Она не порождает права собственности — ни у него, ни у ребёнка. Сын живёт в твоей квартире, потому что ты его мать и собственник, и выселить его никто не может. Но выделять ему нечего: квартира и так твоя целиком.
— А муж? Он тоже прописан.
— Часть четвёртая статьи тридцать первой Жилищного кодекса: прекратились семейные отношения — прекратилось право пользования. Дальше статья тридцать пятая, выселение и снятие с учёта через суд. Учти одну вещь: суд может сохранить за ним право пользования на срок, если ему негде жить.
— У его матери трёхкомнатная в Первомайском.
— Тогда максимум пару месяцев на переезд, и то вряд ли. По-хорошему он сам напишет заявление, и никакого суда не понадобится.
— А сестра?
— А сестра кто?
— Золовка. Живёт третью неделю. Зарегистрирована у свекрови.
— Ты её вселяла? Письменного согласия давала?
— Нет.
— Статья тридцатая Жилищного: правомочия по владению и пользованию у собственника. Вселение постороннего без твоего согласия — нарушение твоего права, статья триста четвёртая Гражданского кодекса, требование об устранении нарушений. — Вера Сергеевна взяла ручку. — Только, Оль, слова к делу не пришьёшь. Давай по пунктам.
И написала на листке, крупно, как пишут для тех, кто на нервах:
Выписка из ЕГРН — заказать на Госуслугах.
Договор долевого участия, акт приёма-передачи, справка банка о полном погашении — в одну папку.
Свидетельство о браке — сверить даты.
Сведения о зарегистрированных — запрос в МВД, ты собственник, тебе дадут.
Акт о фактически проживающих — в управляющей компании, с подписями двух соседей.
Заявление участковому: проживание постороннего без согласия собственника.
Требование освободить жилое помещение — вручить под роспись. Откажется подписывать — телеграмма с уведомлением о вручении.
— И не устраивай скандал, — сказала она напоследок. — Скандал им и нужен.
Дальше было десять дней, за которые Ольга не повысила голос ни разу.
Она перестала спорить про стиральную машину. Перестала объяснять, где стоит соль. На «тише» кивала и уходила в спальню. Лариса дня три ждала подвоха, потом расслабилась и стала говорить громче.
— Оль, я тут подумала, — сказала она в субботу. — Ева всё равно до сентября в сад не пойдёт. Может, мы до сентября? Мы ж не мешаем.
— Не мешаете.
— Вот и я говорю.
Ольга в это время протирала подоконник, на который Лариса поставила соль.
Артём заметил первым.
— Мам, — сказал он в машине, когда ехали к зубному на Гоголя. — А мы куда-нибудь переедем?
— С чего ты взял?
— Ну вы с папой не разговариваете. Вообще. Уже неделю.
— Мы разговариваем.
— «Передай соль» — это не разговариваем.
Ольга встала на светофоре у площади Калинина и посмотрела на него в зеркало. Девять лет, коленки в зелёнке, один наушник в ухе.
— Тём. Мы никуда не переедем. Это наша квартира.
— А тётя Лариса говорит, что папина.
— Когда говорила?
— Вчера. По телефону кому-то. Что у брата двушка в Родниках.
Зажёгся зелёный, сзади посигналили. Ольга тронулась и до самого Гоголя молчала. А вечером завела в заметках файл и стала записывать: дату, время, что было. Сухо, как акт сверки. Двадцать третье — вещи в коробках, две чашки. Двадцать пятое — не пустили на кухню до семи. Двадцать восьмое — участковый.
Выписка пришла за сутки. Справку о погашении она на всякий случай продублировала в банке, хотя оригинал лежал в папке с надписью «квартира». Акт о фактически проживающих взяла в управляющей компании — Нина Ивановна и сосед из двадцать четвёртой подписали, не задавая лишних вопросов. Участковый, молодой, лет двадцати восьми, сначала не понял.
— Так вы её выгнать хотите? Она же с ребёнком.
— Я хочу, чтобы вы зафиксировали: в моей квартире живёт человек, которого я не вселяла.
— А супруг?
— Супруг зарегистрирован. Сестра супруга — нет.
— Ну, по статье девятнадцать пятнадцать один тут пока состава нет, — сказал он, записывая. — Проживание без регистрации — это свыше девяноста суток.
— Мне не нужен штраф. Мне нужно, чтобы факт был на бумаге.
Он пришёл в четверг вечером, взял объяснения у Ларисы, у Кости и у Ольги и уехал. Лариса дождалась, пока за ним закроется дверь.
— Это что вообще такое? Ты полицию на меня натравила?
— Я подала заявление.
— Я, между прочим, за твоим сыном присматриваю!
— Лариса, ты за ним ни разу не присматривала. Он весь день во дворе.
— Ну знаешь!
— Знаю.
Требование освободить квартиру Ольга протянула ей в тот же вечер, в двух экземплярах. Лариса прочитала первые три строчки, сказала «я это подписывать не буду» и ушла в детскую. Утром Ольга по дороге на работу зашла на почту и отправила телеграмму с уведомлением о вручении. Двести восемьдесят рублей.
Костя приехал через час после этого — злой, потный, в рабочей футболке.
— Ты соображаешь, что творишь? Мать звонила, у неё сердце!
— Кость. — Ольга положила на стол папку. — Сядь.
Он сел. И она первый раз за месяц говорила ровно столько, сколько хотела, и тем голосом, каким хотела.
— Вот выписка. Собственник — Кравцова Ольга Викторовна. Вот договор, двенадцатый год. Вот справка: ипотека закрыта в феврале пятнадцатого. Вот свидетельство о браке — август пятнадцатого. Разница полгода. Квартира не совместная. Она моя.
— Я тут десять лет…
— Прожил. А платила я.
— Я ремонт…
— Ты в спальне переклеил обои и повесил две полки. Проект есть? Договор подряда? Чеки?
Он молчал.
— Артём остаётся здесь. Он мой сын и живёт в моей квартире, и никакой доли прописка ему не даёт. Ты видишься с ним когда хочешь. Хоть каждый день, хоть на неделю забирай — я мешать не буду и не собираюсь. Алименты — четверть заработка, как в законе. Можно через нотариуса, можно через суд, как тебе спокойнее. Машина куплена в браке, кредита осталось сто восемьдесят — забирай вместе с кредитом, я не против.
— Ты у юриста была, — сказал он.
— Была.
— Оль, ну ты чего. Из-за чего вообще всё? Из-за того, что Лариска чашки переставила?
Он не притворялся. Он смотрел на неё теми самыми глазами, которые она десять лет считала добрыми, и не мог сложить в одно: чашки, тихий час, лестничная площадка — и развод.
— Ты в два часа ночи сказал сестре: если я психану и уеду, ты через ребёнка и нервы получишь половину, — сказала она. — Я стояла в коридоре со стаканом.
Костя открыл рот. Закрыл.
— Ну это же просто разговор.
— Да. Это просто разговор. А я просто собственник.
— Ты же понимаешь, что я не всерьёз.
— Ты меня из дома выживал. И даже не заметил.
— И что теперь?
— Теперь вы с Ларисой поживёте у Тамары Петровны. У неё три комнаты, вы там втроём прекрасно разместитесь. Она сама говорила: семья — это когда друг за друга.
Уезжали в воскресенье.
Тамара Петровна приехала лично, встала посреди коридора и минут пятнадцать говорила о том, что Ольга разрушает, ломает и не бережёт. Ольга в это время выносила на площадку клетчатые сумки, чтобы не мешались.
— Ты пойми, ты же не чужая!
— Не чужая, — согласилась Ольга. — Поэтому и не выгоняю среди ночи, а помогаю с сумками.
— Артёмка без отца вырастет!
— Артёмка с отцом. Отец через две остановки на маршрутке.
Лариса на прощание не выдержала. Она стояла с Евой на руках, ребёнок спал у неё на плече, и она сказала тем свистящим шёпотом, каким говорят люди, которым очень хочется крикнуть:
— Тише ты, ребёнок спит!
Ольга посмотрела на спящую Еву, потом на Ларису и ответила своим обычным голосом — тем, которым диктует по телефону номера накладных:
— Лариса. Это моя квартира. Здесь тише говорят по моей просьбе.
Дверь закрылась в пятнадцать минут второго.
Ольга постояла в коридоре. Прислушалась. Гудел холодильник, во дворе кто-то в тысячный раз пытался закрыть машину с брелка. И всё.
Она открыла обе форточки и балконную дверь. Пух влетел в комнату и лёг на подоконник. Со стороны Оби темнело — грозу обещали второй день.
— Мам, — сказал Артём, выходя из детской. — А трек обратно можно собрать?
— Собирай.
— Прямо в коридоре?
— Прямо в коридоре.
Он потащил коробку, и пластиковые секции загрохотали по полу так, что звякнуло стекло в дверце шкафа. Ольга не сказала ни слова.
Она достала из-под кровати коробку из-под мандаринов, обтёрла её от пыли, вынула книжки и поставила на стеллаж — корешками наружу. Шкатулку сверху. Фотографии между. Четыре чашки с золотым ободком — на верхнюю полку, туда, где они стояли всегда. Две завернула обратно в детские колготки и убрала: выбросить рука не поднялась.
Потом пошла в ванную и загрузила стиральную машину — простыни, наволочки, полотенце с зайцем, которое всё-таки нашлось за картой мира.
На часах было двадцать три ноль пять.
Она нажала кнопку. Машина загудела и стала набирать воду.
