Надежда домывала сковородку, когда муж сказал ей в спину, не отрываясь от телевизора:
— Я Артёму уже сказал, что Мишка всё лето у нас поживёт. Чего пацану в городе киснуть.
— Всё лето — это как? — Она закрыла воду.
— Июнь, июль, август. Лена обрадовалась, три раза спасибо сказала.
— Лена обрадовалась, — повторила Надежда. — А меня спросить?
— А чего тебя спрашивать, ты же его любишь.
Возразить было нечего. Мишку она правда любила. По-настоящему, без всяких «вроде как» и «за компанию».
Одиннадцать лет назад Надежда выходила за Сергея спокойно и без иллюзий. Ей было сорок один, ему сорок семь, у обоих за спиной по браку, у неё дочка Катя, у него сын Артём. Артём женился через год после их свадьбы, а ещё через три родился Мишка. И невестка Лена сама, первая, сказала тогда в роддоме:
— Надежда Петровна, вы ему бабушка. Настоящая. Других вариантов у нас нет, моя мама далеко, ваша — сами понимаете.
И Надежда стала бабушкой. Без скидок на то, что кровь не та. Первые ползунки покупала она, температуру ночью сбивала она, стричь в первый раз водила она, потому что Лена боялась. Мишка вырос лопоухим, с расцарапанными коленками, называл её «баба Надя» и с разбегу утыкался ей головой в живот.
Жили Артём с Леной в соседнем городе, полтора часа на электричке. Каждое лето Мишку привозили на три недели в июле. Сергей брал отпуск, они ездили на речку, жарили сосиски, Мишка спал на раскладушке у окна. Три недели были праздником. Их все ждали.
А теперь получалось три месяца.
— Серёж, — сказала она вечером, уже спокойно. — Ты понимаешь, что у меня сезон?
— Какой сезон? — искренне удивился он. — Цветы круглый год продаются.
— Свадьбы круглый год не играют. Май, июнь, июль — это у нас всё. Букеты невесты, оформление зала, арки эти дурацкие. Я с этого весь год живу.
— Ну так и работай.
— А с Мишкой кто?
— А отпуск взять не можешь?
— У меня отпуск двадцать восемь дней, а не девяносто.
— Ну возьми за свой счёт, — Сергей прибавил звук. — Что ты из всего трагедию делаешь.
Надежда вышла на балкон и долго стояла там, глядя во двор, где мальчишки гоняли мяч.
Магазинчик, в котором она работала, назывался «Флора» и стоял на остановке, между аптекой и «Продуктами». Хозяйка Жанна была резкая, но справедливая, и Надежду держала одиннадцатый год — потому что Надежда умела разговаривать с невестами.
— Три месяца за свой счёт? — Жанна сняла очки. — Надя, ты в своём уме? У нас на июнь двенадцать свадеб расписано. Двенадцать! И это только те, что деньги внесли.
— Жанна, я всё понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Я твои проценты в бюджет заложила, я под тебя заказ поставщику делала. Эустома по предзаказу, ты в курсе, сколько она сейчас стоит?
— В курсе.
— И что мне делать?
— Отдай смены Ритке.
Жанна помолчала.
— Отдам, — сказала она наконец. — Только, Надя, я тебе как есть скажу: отдам и не факт, что обратно заберу. Ритка молодая, цепкая, за место держаться будет зубами. Вернёшься в сентябре, а тут уже всё по-другому.
— Я понимаю.
— Да не понимаешь ты. Ладно. Пиши заявление. Только сначала у Люси спроси.
Люся, бухгалтер на полставки, слушала вполуха, щёлкая калькулятором.
— Учти сразу: за эти три месяца взносов за тебя никто не платит, значит, и в страховой стаж они не пойдут, — сказала она ровно, как про погоду. — А в отпускной стаж без сохранения зарплаты идёт четырнадцать дней за рабочий год, остальное просто отодвинет тебе следующий отпуск. Пиши и потом не удивляйся.
— Спасибо.
— Не за что, — ответила Люся и снова защёлкала.
Вечером Надежда посчитала на бумажке. Выходило, что за лето она теряет примерно столько, сколько зарабатывает за полгода зимой. Бумажку она положила в шкатулку с документами и почему-то не выбросила.
— Ну что, договорилась? — спросил Сергей, выходя из ванной.
— Договорилась.
— Вот и молодец. А то развела панику.
Мишка приехал первого июня с рюкзаком, в котором были два конструктора, планшет и ни одних носков.
— Не влезли, — объяснил он. — Мама сказала, баба Надя купит.
— Купит, — согласилась Надежда. — Раздевайся, руки мой.
И вот тут начиналось то, из-за чего потом невозможно было ни на кого злиться до конца.
Потому что Мишка был хороший. Вставал в семь, потому что «летом спать жалко». Тащил её на балкон смотреть, как голуби дерутся из-за корки. Задавал по сто вопросов в час, и на половину Надежда лезла за ответом в телефон.
— Баба Надя, а почему у улитки домик, а у червяка нет?
— Потому что червяк без претензий.
— А что такое претензии?
— Это когда человеку всё время чего-то не хватает.
— А у деда претензии?
— Ешь давай.
Они посадили на балконе в ящике укроп и редиску. Мишка поливал два раза в день, пока всё не залил, редиска сгнила, он плакал, а Надежда объясняла, что у всех первый раз не получается, и они посеяли заново.
Дед участия не принимал.
— Серёж, погуляй с ним часок, я борщ доварю.
— У меня спина.
— Ну на лавочке посиди, он рядом побегает.
— Надь, ну какая лавочка, там одни старухи. Мне сорок минут до гаража, я Кольке обещал с карбюратором помочь.
Спина у него болела всегда вовремя: на слове «погуляй», на слове «магазин» и в январе на словах «вынеси ёлку». На рыбалке про спину никто не вспоминал.
— Ты пойми, — важно объяснял он Мишке, — дед у тебя мужик рабочий, дед устал.
— От чего?
— От жизни.
Надежда в этот момент несла из магазина две сумки.
В июле позвонила Катя.
Катя — дочка, тридцать лет, работает в сетевой компании, муж Денис мотается по объектам, Соне четыре, характер отцовский.
— Мам, у меня беда, — сказала она без предисловий. — Садик закрывают на ремонт с пятнадцатого. На три недели.
— Ох.
— И это не всё. Меня Инна Борисовна на обучение отправляет. Десять дней, с девяти до шести, с выездом в область. Это на старшего менеджера, мам. Это другая позиция вообще.
— А Денис?
— Денис на объекте до августа, я говорила.
Катя замолчала, и Надежда услышала, как она набирает воздух.
— Мам, я не прошу на месяц. Десять дней. Сонька спокойная, она у тебя как шёлковая.
— Катюш, — сказала Надежда. — У нас Мишка.
— Так и отлично! Им вдвоём веселее. Сонька за ним хвостиком ходить будет.
Надежда и сама так подумала. Ей даже посветлело внутри: правда, чего она мучается? Два ребёнка, семь и четыре, на одной кухне — шумно, зато по-человечески.
Вечером она сказала Сергею. Сказала между делом, наливая ему чай.
— Катя Соню привезёт на десять дней. Садик на ремонте.
Сергей поставил чашку.
— В смысле — привезёт?
— В прямом. Поживёт у нас.
— Надь, ты что. У нас Мишка.
— И что?
— Как это «и что»? Это ребёнок, за ним смотреть надо. Это мой внук.
— А Соня — моя внучка.
— Твоя, — сказал Сергей и пожал плечами. — А мне она никто.
В кухне стало очень тихо. Надежда заметила, что держит заварник, и аккуратно поставила его на подставку, потому что руки задрожали.
— Повтори, — попросила она.
— А чего повторять? Я же не в обиду, я правду. Мишка — мой внук, кровь моя. А Соня — ну, дочкина дочка. Я к ней хорошо отношусь, конфеты на Новый год покупал. Но чужой ребёнок в доме — это другое.
— Мишка мне тоже не кровь.
— Так ты сама к нему привязалась, я тебя не заставлял.
— Не заставлял, — согласилась Надежда. — Правильно. Никто меня не заставлял.
Она ушла в комнату и села на диван. Из детской слышалось, как Мишка воюет с конструктором и шёпотом озвучивает взрывы.
Через час она вернулась.
— Хорошо, — сказала она. — Соню не привозим. Тогда я поеду к Кате. На три дня, когда у неё выезд в область. А ты побудешь с Мишкой.
Сергей медленно повернулся.
— Я?
— Ты.
— С ребёнком? Один?
— Ему семь лет, Серёжа. Он сам одевается, сам ест, в туалет тоже сам.
— Надь, я в этом не понимаю.
— В чём «в этом»?
— Ну вот во всём этом. Что ему готовить, когда спать, куда девать. Я мужик, я в этом никогда не участвовал. Я Артёма и то на бабку сплавлял.
— Три дня.
— У меня смена.
— Ты сутки через трое работаешь.
— И гараж. И в субботу рыбалка с Колькой, мы ещё в мае договорились. И спина, я в поликлинику собирался.
Надежда кивнула. Спокойно, почти доброжелательно.
— То есть три месяца моего лета — это нормально. А три дня твоих — невозможно.
— Ну ты опять считать начинаешь!
— Я цветочница, Серёжа. Я всю жизнь считаю. По стеблям, по метрам ленты, по чекам.
Катя на обучение не поехала.
Позвонила через день, голос был ровный, слишком ровный.
— Мам, всё нормально, не переживай. Я Инне Борисовне сказала, что по семейным. Она нормально отнеслась.
— Катюш…
— Место отдали Вике из второго отдела. Ну и ладно. Вика тоже неплохая.
— Кать.
— Мам, не надо, пожалуйста. Следующий поток в феврале, а к февралю там всё будет занято, ну и что теперь.
Надежда положила трубку и минут пять сидела на табуретке в коридоре. У неё смены отдали Ритке. У дочери должность отдали Вике. За одно лето две женщины в одной семье отошли в сторонку, чтобы всем было удобно. И обе сказали «ну и ладно».
— Чего сидишь? — спросил Сергей, проходя мимо. — Поесть будет что-нибудь?
Мишка слышал не всё, но слышал. Через пару дней он подошёл к ней на кухне и, разглядывая клеёнку, спросил:
— Баба Надя, а Соня мне кто?
— Соня? — Надежда замерла с ножом над огурцом. — Ну… считай, сестра. Двоюродная. Почти.
— А почему она к нам не приедет?
— Потому что у взрослых бывает глупо. Взрослые иногда очень глупые, Миш. Ты вырастешь — не будь таким.
— Каким?
— Который делит.
Мишка подумал.
— А дед делит?
— Ешь салат.
— Баба Надя.
— Что?
— А ты из-за меня не работаешь, да?
Она села перед ним на корточки, взяла за плечи. Плечи были худые, острые, тёплые.
— Слушай сюда. Ты ни в чём не виноват. Вообще ни в чём. Запомнил?
— Запомнил, — сказал Мишка. — А ты почему плачешь?
— Лук.
— Ты же огурец режешь.
— Иди отсюда, — сказала Надежда и засмеялась. И он засмеялся.
Вечером она позвонила Лене. Не жаловаться — поговорить.
— Лен, а вы как планировали, когда Серёжа звонил? Он спросил у вас или сам предложил?
— Так он сам и предложил, Надежда Петровна! — обрадовалась невестка. — Мы вообще не рассчитывали, думали, как всегда, три недельки. А он звонит: везите на всё лето, у Нади всё равно лето свободное.
— У Нади, — повторила Надежда.
— Ну да. Он сказал, вы в отпуске. А что-то не так? Вы скажите, если тяжело, мы можем…
— Всё так, Леночка. Всё уже так, как есть.
«У Нади всё равно лето свободное». Она весь вечер вертела эту фразу и никак не могла её никуда пристроить.
В начале августа Сергей уехал на рыбалку. С Колькой, на три дня, с ночёвкой.
— Вернусь в воскресенье вечером, — сказал он, укладывая в машину раскладной стул. — Там связи почти нет, не теряй.
— А спина?
— Что спина?
— Ты же в поликлинику собирался.
— Так на воздухе и разойдётся. Мне Колька говорит: тебе, Серёга, расслабиться надо, ты весь на нервах.
— Он на нервах, — сказала Надежда в пространство.
— Что?
— Ничего. Червей не забудь.
Мишка помахал деду из окна. Дед посигналил.
Три дня, которые невозможно было выкроить на дочь, спокойно нашлись на карасей.
За эти три дня они с Мишкой сходили в парк, съели по мороженому, поймали в банку кузнечика и отпустили, потому что Мишка передумал. Вечером она читала ему вслух, он засыпал, не дослушав, и она сидела в темноте и думала, что вот эта конкретная жизнь — она хорошая. Она правда хорошая. И тут же думала, сколько она за неё платит.
В субботу утром у неё поплыло перед глазами, когда она нагнулась за упавшей ложкой. Плеснуло в виски, потемнело и отпустило. Она посидела, подышала.
В понедельник, отправив Мишку к соседке на час, сходила в поликлинику.
Терапевт, молодая и усталая, померила давление дважды.
— Сто семьдесят на сто, Надежда Петровна. Это не «переволновалась», это гипертония. Вот направление на анализы, вот препарат — пить каждый день, постоянно, а не когда прижмёт. И режим.
— А если нет?
— Тогда разговор у нас будет другой, — сказала врач и подписала бланк.
Надежда вышла, посмотрела на рецепт, потом на аптеку через дорогу. Купила таблетки и почему-то ещё коробку конфет. Конфеты потом ели всей семьёй, никто не спросил, по какому поводу.
Сергею она сказала:
— Мне от давления таблетки выписали. Постоянно пить.
— Ну так пей, — согласился он. — У всех давление в нашем возрасте. У Кольки тоже.
Двадцатого августа Надежда встретила у подъезда Любу — когда-то вместе работали в цветочном, потом Люба ушла в сиделки. Сидели на лавочке, грызли семечки, Мишка носился с мальчишками вокруг.
— Ну ты как?
— Никак.
— Отпуск-то хоть оплачиваемый?
— За свой счёт.
Люба чуть не подавилась.
— Всё лето? Надь, ты в своём уме?
— Похоже, не очень.
— Не «похоже», а точно. Я ж тебя двадцать лет знаю: пока не упадёшь, никто тебя не остановит. Давление есть?
— Есть.
— Ну вот. — Люба поплевала шелуху. — Слушай, есть тема. У меня подопечная была, Зоя Гавриловна, восемьдесят четыре года, Заречный район. Я к ней ходила, теперь не могу, у меня зять с ногой слёг. Женщина в полном уме, просто ходит плохо и одна боится. Ей не сиделка нужна, а компаньонка.
— И что?
— Пять дней в неделю с проживанием. Комната своя, с телевизором. Сорок пять тысяч. Готовить, аптека, поговорить, сериал вместе посмотреть. Она даже не лежачая, Надь, она мне про свою молодость такое рассказывала, я слушала и смеялась.
— С проживанием.
— С понедельника по пятницу. Суббота-воскресенье твои.
— Без оформления?
— Без. Ни договора, ни взносов, ни больничного, и стаж тоже не идёт, — сказала Люба спокойно, как про лампочку в подъезде. — Хочешь по-белому — иди в агентство, там тебе дадут двадцать пять и полставки.
Надежда смотрела, как Мишка с разбегу тормозит сандалиями об асфальт. Сорок пять тысяч. У неё в магазине в несезон выходило тридцать две.
— Я подумаю.
— Думай до среды.
Думала она два дня. В основном ночью, лёжа рядом с мужем, который спал ровно и ни о чём не переживал, потому что переживать было не о чем: борщ в холодильнике, рубашки в шкафу, внук пристроен, рыбалка состоялась, лето удалось.
Она перебирала не обиды даже, а мелочи. Как он в мае сказал: «сходи оплати за гараж, тебе всё равно мимо». Как в прошлом году она с температурой мыла окна, потому что «скоро гости». Как он ни разу за одиннадцать лет не спросил, сколько она зарабатывает.
И ещё вспомнила, совсем старое. Когда они только сошлись, он сказал: «Надюш, с тобой хорошо, ты не грузишь».
Одиннадцать лет она не грузила.
В среду утром позвонила Любе и сказала: да. Потом позвонила Кате.
— Мам, ты уверена? — осторожно спросила дочь. — Чужой человек, старый, вдруг характер…
— У меня дома тоже характер, — сказала Надежда. — Только за него не платят.
Разговор с мужем вышел короткий.
— С первого сентября я выхожу на работу. Не в магазин. Компаньонкой к пожилой женщине в Заречный. Пять дней с проживанием, выходные у Кати.
Сергей отложил пульт. Первый раз за лето — отложил.
— Это как?
— Так. Понедельник — пятница я живу там.
— В смысле — живёшь? А я?
— А ты дома.
— А кто мне готовить будет?
Надежда даже не улыбнулась. Просто отметила, что этот вопрос прозвучал первым.
— Ты, Серёж.
— Надь, ты обиделась, что ли? Из-за Соньки? Так привози её, в конце концов, в сентябре пусть приезжает.
— Соне в сентябре садик открыли.
— Ну вот видишь, всё само решилось!
— Само, — согласилась Надежда.
— Так чего ты тогда?
— Я не ухожу от тебя. Не подаю на развод, ничего не делю, мне не двадцать лет по судам бегать. Я просто больше не буду бесплатной и не буду всё время дома. Вот и всё изменение.
— Это шантаж какой-то.
— Это работа.
— Да не нужны нам эти деньги! — он привстал. — У меня зарплата, у тебя зарплата, всё нормально!
— Ты не понял. Деньги нужны. Но дело не в них.
— А в чём?
— В том, что моё время оказалось общее, а твоё — личное. Три месяца моего лета ты подарил, не спросив. А три дня своих не дал, когда попросили. Я не ругаюсь, Серёж. Я просто теперь в Заречном.
Он ещё говорил что-то про гордость, про то, что женщины в её возрасте с ума сходят, он читал. Надежда слушала и складывала в сумку халат, тапочки, зарядку и таблетки.
Мишку увезли двадцать девятого. Он не хотел уезжать, ревел, цеплялся, потом дулся, потом опять ревел.
— Баба Надя, а на следующее лето?
— На следующее лето посмотрим.
— А ты ко мне в школу приедешь?
— Позвоню. Обязательно.
Лена в дверях, уже с сумками, обернулась:
— Надежда Петровна, а на следующее лето как? Мы бы опять хотели, нам очень удобно…
— Лена, — сказала Надежда мягко. — На следующее лето вы сначала спросите меня. Не Сергея Николаевича — меня. И тогда обсудим, сколько я могу.
Невестка растерянно моргнула.
— А раньше разве не так было?
— Раньше меня не спрашивали. А я не говорила. Обе молодцы.
Первого сентября Мишку в школу вели родители. Оба взяли отгул — Артём в первый раз за три года, Лена договорилась с начальницей. Прислали фотографию: лопоухий, в белой рубашке, которая велика в плечах, с огромным букетом гладиолусов, глаза испуганные и счастливые.
Надежда сохранила фотографию, поставила на телефон. Потом сняла и поставила Соню. Потом сделала из двух одну — Катя научила.
Зоя Гавриловна оказалась сухонькой, ехидной и с абсолютно ясной головой.
— Значит, так, — сказала она в первый же вечер. — Жалеть меня не надо, я этого не люблю. Сюсюкать тоже. Телевизор я смотрю до одиннадцати. Компот варите не приторный. И, Надежда, вы почему всё время извиняетесь?
— Я?
— Вы. Вошли, дверь закрыли — «извините». Чайник поставили — «ой, извините». Вы дома тоже так?
Надежда подумала.
— Примерно.
— Бросайте. Мне восемьдесят четыре, я на это уже насмотрелась.
По субботам Надежда ездила к Кате. Соня встречала её в коридоре, повисала на шее и орала на всю площадку: «Бабуля приехала!» Они пекли оладьи, ходили на площадку, клеили аппликации, ругались из-за колготок. Катя ходила довольная и один раз сказала:
— Мам, тебя как будто подменили. Ты разговариваешь по-другому.
— Как?
— Не оправдываешься.
В воскресенье вечером звонил Сергей.
— Ну ты когда домой-то?
— В понедельник утром заеду, вещи чистые возьму.
— Я имею в виду совсем.
— Совсем — это как?
— Ну как раньше.
— Как раньше не будет. Я к тебе по пятницам приезжаю, готовлю на выходные, стираю, чай пьём, ты мне про Кольку рассказываешь. Всё как у людей. Просто меня стало меньше.
— А если я заболею?
— Приеду.
— А если я не хочу так жить?
— Тогда скажи. Скажи прямо, и будем думать. Только теперь вдвоём. Как в тот раз, когда ты Артёму про три месяца сообщал.
Он засопел в трубку.
— Злопамятная ты.
— Памятливая. Это разное.
В декабре он приехал к ней в Заречный сам. Без звонка, с пакетом мандаринов. Постоял в прихожей, потоптался, посмотрел на чужие обои.
— Спит? — спросил шёпотом.
— Спит.
— Слушай… — Он помялся. — А если я на майские сам с Мишкой на рыбалку съезжу? Ну, вдвоём. А ты бы тогда с Сонькой.
Надежда молчала долго.
— А спина? — спросила она.
— Спина потерпит, — сказал Сергей.
Она взяла у него пакет и пошла на кухню ставить чайник.
— Мандарины в следующий раз бери не эти, — сказала она через плечо. — Эти кислые.
