— Заявление подаёт собственник. Лично, — девушка в окошке уже смотрела мимо неё, на табло с номерами.
— Так я и подаю, — Людмила придвинула паспорт поближе. — Кузнецова Людмила Викторовна, Заречный, Садовая, одиннадцать. Я там прописана двенадцать лет.
— Прописаны — да. А собственник другой человек.
— Ну так муж мой, Кузнецов Анатолий Сергеевич. Я за него всегда всё оформляю, он в этих бумажках вообще ничего не понимает.
Девушка щёлкнула мышкой, посмотрела на экран и почему-то щёлкнула ещё раз.
— И не он.
— В смысле — не он?
— По сведениям реестра правообладатель по вашему адресу — не ваш супруг, — ровно сказала девушка. — Кто именно, я вам назвать не могу, это закрытые данные. Обратитесь к мужу, пусть он объясняет.
— Девушка, миленькая…
— Я правда не имею права. Следующий!
Людмила вышла на крыльцо, села на лавочку у урны и просидела минут пятнадцать просто так, с папкой на коленях.
Не муж.
Она двенадцать лет засыпала в этом доме. Она этот дом штукатурила.
Автобус тащился через поля, и всю дорогу у неё в голове сам собой выстраивался столбик — считать она умела, двадцать восемь лет в бухгалтерии.
Мамину квартиру продали двенадцать лет назад. Ей досталось семьсот тысяч, вторая половина ушла сестре Ольге. Шестьсот сорок легли в фундамент, блоки и крышу. Оставшиеся шестьдесят она придержала «на чёрный день», но чёрный день случился уже в сентябре, когда не хватило на перекрытия.
Окна — кредит на двести тридцать, три года из её зарплаты, потому что Толина уходила на машину и на текучку. Отопление — сто восемьдесят, тут его деньги, честно. Скважина пополам. Электрику делал Толин кум за баню и продукты.
Штукатурку она делала сама.
Толя был уже дома, смотрел про рыбалку и грыз сухари.
— Ты чего такая? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— Была в МФЦ. По газу.
— А, ну и как? Подали?
— Не подали, Толь. Заявление подаёт собственник. А собственник, оказывается, не ты.
В комнате стало слышно, как ведущий на экране радуется щуке.
Толя медленно нащупал пульт и выключил звук.
— Люд, ты только не шуми.
— Я не шумлю. Я спрашиваю. Кто?
— Кирилл.
— Кирилл, — повторила она.
— Ну а кто ещё-то? Сын мой. Единственный.
— Когда?
— В апреле. В прошлом.
Людмила села на стул возле двери, не снимая куртки.
В прошлом апреле она красила забор. Это она помнила точно, потому что краска была на распродаже, зелёная, и Толя ворчал, что цвет ядовитый.
— Ну а что такого-то? — он уже разворачивался к ней всем корпусом, готовый объяснять. — Чтоб в семье осталось. Времена сейчас такие, лучше при жизни всё оформить, чтоб потом не бегали, не делили, нервы друг другу не мотали.
— Кто бы бегал? — уточнила она. — Кто бы делил, Толя? Нас тут двое.
— Вот и не делили бы. Я и оформил заранее.
— То есть заранее не делить со мной.
— Да не с тобой! Что ты всё на себя переводишь? Я о сыне думал! Он мужик женатый, ему стабильность нужна, чтоб он знал, что у него за спиной есть.
— А у меня что за спиной?
— У тебя я за спиной, — сказал Толя.
Людмила смотрела на него и почему-то вспоминала, как лет десять назад он сидел на крыльце, курил и говорил: «Оформлять пока не будем. Поставим на учёт — сразу налог насчитают, а нам ещё верх тянуть». Она тогда согласилась. Она всегда соглашалась, потому что он лучше разбирался в мужских вопросах.
Участок достался Толе от матери ещё до знакомства с Людмилой. Восемь соток и покосившийся домик из бруса, который они в первый же год разобрали на дрова. И начали строиться. Сначала азартно, потом привычно, потом просто по заведённому: появились свободные деньги — поехали в строймаркет.
У неё даже тетрадка была. Обычная, в клеточку, сорок восемь листов, на синей обложке её почерком: «ДОМ». Туда записывалось всё, до последней пачки саморезов. «14.05 — блоки, 38 400. 22.05 — раствор, 6 200. 09.06 — Гене за электрику, 5 000 плюс продукты».
— Люд, ты с ума сошла, — сказала ей тогда Ольга, застав сестру на строительных козлах с правилом в руках. — Тебе сорок семь лет. Ты бухгалтер. Ты вообще руками что-нибудь тяжелее калькулятора держала?
— Швабру двадцать лет держу. Уйди, накапаю на тебя.
— Мастеров наймите!
— Мастера просят сто двадцать за этаж. У меня ста двадцати нет, а руки есть.
Полтора месяца после работы она моталась в Заречный, замешивала раствор, выставляла маяки — сосед дядя Гена показал как, за бутылку и обед. Первую стену переделывала дважды. Вторая вышла ровнее. К августу она отштукатурила весь первый этаж, и у неё на правой руке от кисти до локтя вылезла жила, из-за которой она год носила рукава подлиннее.
— Зато своё, — говорила она сестре.
— Чьё «своё»-то, Люда? Земля Толина.
— Ой, начинается.
— Земля Толина. Дом на Толиной земле.
— Оль, ну что ты, честное слово. Пятнадцать лет в браке. Мы вместе живём, вместе строим. Я что, с ним судиться собралась?
— Никто не собирается, — вздыхала Ольга. — Никто никогда не собирается.
Дом вышел хороший. Низ жилой, тёплый, с большой кухней, куда она выпросила эркер, и Толя ругался, что это блажь, а потом сам любил там сидеть с чаем. Верх стоял коробкой: стены, окна, стяжка — и всё. Денег не хватило, и они лет шесть говорили «вот в следующем сезоне».
— Ничего, — утешал Толя. — Нам двоим и низа хватает. Верх — на вырост.
— На чей вырост? — смеялась она. — Нам уже не вырасти, нам бы вширь не поехать.
Своих детей не было. Так вышло. Людмила в молодости полгода лежала по больницам, потом махнула рукой, потом познакомилась с Толей, у которого был семилетний Кирилл от первого брака, и дальше всё сложилось само: выходные с мальчиком, летние каникулы с мальчиком, тетради, секция борьбы, армия, работа.
Мамой Кирилл её не звал. Звал Людой, и она не обижалась, ей даже нравилось.
Женился он два года назад, в тридцать два. Невеста Алина — симпатичная, работящая, из семьи, где отец всю жизнь прорабом, а мать бухгалтер, как Людмила, только уже на пенсии.
Основательность новой родни проявилась быстро, зимой, за столом на дне рождения Кирилла.
— Толь, а у вас же верх пустой стоит, — сказала Галина Ивановна, разливая компот. — Сколько уже?
— Шесть лет, — сказал Толя.
— Шесть лет коробка мокнет. Это же безобразие. Кровля есть, окна есть — надо доделывать. Мы бы с Серёжей вложились, ребятам жить где-то надо.
— Так они снимают, — вставила Людмила.
— Вот именно что снимают. Двадцать две тысячи в месяц в трубу. За шесть лет знаете сколько? Вы же бухгалтер, посчитайте.
Людмила посчитала. Вышло неприятно много.
— Мы не против, если ребята наверху обживутся, — сказал Толя. — Верно, Люд?
— Конечно, не против. Дом большой.
И ведь обрадовалась тогда, честное слово. Представила, как утром наверху будут топать, как Алина спустится в халате на кухню. Двенадцать лет она в этом доме жила вдвоём с мужем и телевизором.
Летом зашла бригада. Сергей Борисович сам всё курировал, возил материалы, ругался с плиточником. Верх поднялся за три месяца: гипсокартон, ламинат, натяжные потолки, свой санузел. И отдельный вход по наружной лестнице — «чтоб молодым свободнее».
— Дорого вышло? — спросила Людмила у свата, когда всё закончилось.
— Прилично, — уклончиво ответил Сергей Борисович. — Считать не хочется.
— Считать всегда хочется, — сказала она. — Мне, по крайней мере.
Он посмотрел на неё быстро и заговорил про погоду.
Осенью Кирилл с Алиной въехали. Потом Галина Ивановна начала приезжать «помочь с огородом». Потом Сергей Борисович поставил новую теплицу — вместо Людмилиной, поликарбонатной, которую разобрали как отслужившую. Потом сваты стали оставаться на выходные, потому что чего мотаться туда-сюда. Потом выяснилось, что свою городскую двушку они сдают.
— А живут-то где? — спросила Ольга по телефону.
— Ну… у нас. Наверху. Там же три комнаты.
Сестра помолчала.
— Люда.
— Что «Люда»? Всё нормально. Мне даже веселее. Галина Ивановна пироги печёт.
— В твоей духовке.
— Оль, не начинай.
Не начинать получалось плохо, потому что жизнь начинала сама. Сначала на подоконнике появились чужие банки, и фиалки пришлось подвинуть. Потом Алина мягко попросила не жарить рыбу хотя бы до выходных, а то по всему дому. Потом Галина Ивановна перевесила полотенца.
— Люда, вы не сердитесь, я просто по цветам развесила, так глазу приятнее.
— Да мне всё равно, — сказала Людмила и первый раз за много лет ушла вечером к себе, не досмотрев сериал.
А в апреле она красила забор.
Юриста посоветовала Ольга — знакомая знакомых, приём в райцентре по вторникам и четвергам. Людмила взяла папку: паспорт, свидетельство о браке, выписку и синюю тетрадку в клеточку.
Юрист оказалась женщиной лет пятидесяти, в очках, с очень ровным голосом.
— Участок супруг получил до брака, это его личное имущество, вашего согласия на дарение не требовалось, — сказала она, пролистав бумаги. — Дом на момент сделки в реестре не значился, поэтому и подарен формально был только участок, а строение уже новый собственник оформил на себя как объект на своей земле. Требовать признания дома совместно нажитым вы вправе, но вложения придётся подтверждать платёжными документами — договорами, чеками, переводами. Рукописные записи суд доказательством не примет.
— Это тетрадь, — сказала Людмила.
— Я вижу, что тетрадь. Плюс вы больше года проживали в доме и сделку не оспаривали, ответчик на это сошлётся обязательно. Перспективу я оцениваю как невысокую, а расходы и сроки как существенные. Решайте сами, но я обязана сказать честно.
— Спасибо. Честно — это хорошо.
На остановке она долго смотрела на синюю обложку с надписью «ДОМ», потом убрала папку в сумку.
Три недели прошли как в тумане. Она вставала, варила кашу, ехала на работу, сводила ведомости, возвращалась, что-то готовила. Толя ходил тихий, подчёркнуто ласковый, дважды сам помыл посуду и один раз принёс конфеты, которые она не ела лет десять.
— Люд, ну хватит дуться, — сказал он наконец. — Сделал не так, ну извини. Надо было с тобой обсудить.
— Надо было.
— Вот. Признаю. А переделывать теперь как? Кирилл обидится. Сваты и так спрашивают, чего ты как в воду опущенная.
— А ты что отвечаешь?
— Что здоровье у тебя, — буркнул он и почему-то отвернулся.
Людмила посмотрела на мужа внимательно, как смотрят на цифру в отчёте, которая не бьётся.
— Толь. Давай разводиться.
— Опять двадцать пять.
— Не опять. Первый раз.
— Люда, тебе пятьдесят девять лет!
— Пятьдесят восемь.
— Тем более! Куда ты пойдёшь? У тебя жилья нет. У тебя вообще ничего нет.
— Вот именно, — кивнула она. — Ты очень точно сказал. Двенадцать лет строила — и вообще ничего нет. Давай хоть то, что есть, поделим.
— Да что делить-то?!
— Машину. Вклад. Инструмент.
Толя засмеялся. Потом понял, что она не шутит, и перестал.
Машину брали восемь лет назад, оформляли на него. На вкладе лежало триста восемьдесят четыре тысячи — откладывали на новый котёл. В гараже стояли перфоратор, сварочник, шлифмашинка, бетономешалка, лестница и две болгарки, потому что одну он вечно куда-то девал.
— Бетономешалку ты как поделишь? — ехидно спросил он. — Пополам распилишь?
— Заберу.
— Ты ей пользоваться будешь?
— Не буду. Продам.
— Ты специально, да?
— Я по закону, — сказала Людмила. — Всё, что нажито в браке, делится пополам. Ты же любишь, когда оформлено заранее и потом никто не бегает. Вот и оформим.
Она завела вторую тетрадку. Без надписи на обложке.
«Машина — 640 000 по оценке, моя половина 320 000. Вклад 384 000, моя половина 192 000. Перфоратор 11 000. Сварочник 18 000. Бетономешалка 14 000…»
— Ты и холодильник посчитала? — спросил Толя, заглянув через плечо.
— Посчитала. В браке куплен. Восемь тысяч тебе с него.
— Люда, это уже мелочность какая-то. Копейки считаешь.
— Считаю. Я двенадцать лет не считала. Теперь буду.
— Да из-за чего весь сыр-бор? Живёшь в доме, никто тебя не гонит!
— Толь, ответь мне честно. Вот заболей я всерьёз — я бы где лежала?
— Дома, — не понял он.
— В чьём?
Он открыл рот и закрыл.
— И поругайся мы с Алиной по-настоящему — кто бы из нас двоих съехал?
— Да чего вам ругаться…
— А если бы ты раньше меня ушёл? Ты у нас мужчина, вы вперёд ходите. Я бы тут кем осталась? Прописанной Людой при чужом доме?
— Ну… Кирилл бы тебя не бросил.
— Вот, — сказала она. — Ты только что произнёс главное слово. «Бы».
Тяжелее всего вышел разговор с Кириллом. Он сам спустился вниз, сел на кухне, долго вертел кружку.
— Люд, я не знал. Честно. Отец позвонил, сказал — приезжай, документы подписать надо. Я думал, формальность. Мне потом Алина объяснила, что к чему.
— Верю.
— Хочешь, я обратно перепишу?
— На кого?
Кирилл подумал.
— Ну… на отца.
— А отец опять на тебя. — Людмила покачала головой. — Кирилл, я на тебя зла не держу. Пелёнки я тебе не меняла, а уроки в четвёртом классе делала. Про водоросли помнишь?
— Помню. Я тогда двойку получил.
— Получил. Я неделю переживала.
— Алина говорит, надо вам отступные какие-то…
— Не надо, — твёрдо сказала она. — Ничего мне от вас не надо. Вы живите, вы молодые.
Комнату она нашла через три недели, в том же Заречном, через две улицы, у Зои Павловны — восемьдесят один год, слух плохой, характер отличный. Восемнадцать метров, окно на восток, своя дверь, кухня общая. Восемь тысяч и помощь по хозяйству.
— Чего ты в свой посёлок вцепилась? — не понимала Ольга. — Переезжай в город, ко мне поближе.
— У меня тут работа в двух остановках. И девчонки в бухгалтерии. И поликлиника, где меня знают. И огород у Зои Павловны третий год заброшенный, я его подниму.
— И дом твой в пятистах метрах.
— И дом. А чего мне от него бегать? Я его не воровала.
Вещи возили в два захода на «Газели». Толя стоял у калитки и смотрел, как выносят её коробки.
— Кресло забирай. Мне оно не нужно.
— Кресло твоей мамы. Пусть стоит.
— Тогда фиалки хоть возьми, а то засохнут.
— Фиалки возьму.
Они помолчали, двое немолодых людей у калитки.
— Люд, — сказал он вдруг. — А может, ну его? Живи. Я Галине скажу, чтоб она к полотенцам не лезла.
— Толя.
— Что?
— Ты сейчас предлагаешь мне остаться в моём доме на условии, что сватья не будет трогать мои полотенца.
Он подумал.
— Ну… в общем, да.
— Вот поэтому я и уезжаю, — сказала Людмила и пошла к машине.
Развели их быстро, спорить было не о чем: имущество поделили сами, до копейки, по второй тетрадке. Машину он выкупил, отдал триста двадцать. Вклад разделили пополам. Бетономешалку Людмила продала в первый же вечер, соседу по объявлению, за двенадцать тысяч. Перфоратор оставила себе.
— Зачем тебе перфоратор? — удивилась Зоя Павловна.
— Полку повешу.
— Так у тебя ж гвозди есть.
— Полка тяжёлая будет. Я на неё банки поставлю.
Огород оказался хороший, только запущенный. За лето она его подняла, руки к августу опять стали деревянные.
Мимо своего дома она ходила почти каждый день — так короче до остановки. Первое время отворачивалась. Потом перестала.
— Толя-то звонит? — спросила Ольга в сентябре, застав сестру за банками.
— Звонит. Сначала ругался, потом жаловаться начал. Говорит, сваты его совсем зажали, суп по расписанию и телевизор после девяти нельзя. Просится в гости.
— А ты?
— А я говорю: приходи, чаю налью. Не идёт. Ему не в гости надо, ему надо, чтоб я вернулась и опять всё на себе тащила.
— И как ты?
Людмила сняла с плиты крышку, прихватила полотенцем банку и поставила её остывать на стол, рядом с остальными.
— Двадцать шестая, — сказала она. — Оль, подай ещё одну, там, под окном. И сядь, ты мне свет загораживаешь.
