— Нина, иди сюда. Только сразу не ругайся.
Олег стоял в прихожей в куртке и ботинках, с телефоном в вытянутой руке. На экране была квартира: белые стены, балкон, на балконе плетёное кресло, за креслом — полоска синего.
— Это что?
— Это Анапа. Двушка, семь минут до моря. Пешком, Нина, не на автобусе. Балкон двенадцать метров. У нас кухня девять.
— Красиво. — Она вытерла руки о полотенце. — А зачем ты мне это показываешь?
Он разулся наконец, сел на пуфик и посмотрел на неё снизу вверх. И она сразу поняла, что разговор он репетировал. Может, в машине. Может, месяц.
— Затем, что мне пятьдесят восемь. И я не хочу в шестьдесят пять по этому снегу с лопатой и в поликлинику по талонам. Восемь двести просят. У нас на счёте пять двести — от маминой квартиры.
— Значит, не хватает трёх.
— Трёх, — согласился он. — И у тебя в Орехове сорок два метра лежат мёртвым грузом.
Вот и всё. Вот и весь февральский вечер.
Нина Сергеевна положила полотенце на спинку стула. Она вообще всё делала аккуратно: у человека, который двадцать лет вынимает из механизмов волоски и камни, руки не умеют хлопать дверьми.
— Это не сорок два метра. Это мастерская отца.
— Нина, ну ты сама посуди. — Он заговорил мягко, почти нежно, и от этой нежности у неё заныло под лопаткой. — Подвал старый. Сырой. Полки пустые. Железо там ржавеет, стены плесневеют, оно всё равно потихоньку гниёт. Это не память, Нин, это метры. А рядом дом достроили, мне человек сказал: под пункт выдачи оторвут с руками.
— Полки не пустые.
— Что?
— Полки не пустые. Там сорок с чем-то часов в очереди. Две «Славы», ходики с гирьками, каминные с боем, немецкие, у них пружина лопнула, я пружину полгода ищу. И «Победа» гравированная, инвалидская, я её внуку в мае обещала.
Олег засмеялся. Не зло — вот что было обиднее всего. Легко, как над милым пустяком.
— Нина. У всех телефоны. Кому нужны часы?
— Мне.
— Ты одна такая на всю область.
— Значит, я на всю область одна и нужна.
Она пошла на кухню выключать чайник, который орал уже минуты две, и никто не слышал.
Скандала не было. Она вообще не умела скандалить, и Олег этим гордился: «У меня жена — золото, никаких истерик». Он не знал, что в такие минуты она просто уходила — далеко, в тот подвал, где ей семь лет, где пахнет часовым маслом из крошечного пузырька, отец сидит с лупой в глазу, а она подаёт ему пинцет и боится дышать.
«Ниночка, дыши. Волосок не от твоего дыхания погибнет, а от кривых рук».
Сергей Павлович чинил весь город. Наручные, настенные, будильники, приёмники, электрочайники — он не отказывал. Пенсионеркам не брал денег: «ей эти ходики муж с фронта привёз, а я с неё двести рублей возьму?» Мать за это ругалась. Отец кивал и продолжал.
Умер он там же, за верстаком, в восемьдесят один год. И это была, если честно, единственная хорошая новость того года: не лежал, не мучился, не терял себя. Сидел и работал.
По завещанию Люде досталась родительская двушка, Нине — помещение и всё, что в нём стояло. Люда тогда сказала: «Ну и правильно, ты же с ним всю жизнь в этом подвале сидела». Сказала — и двенадцать лет вспоминала.
— Нин, ты меня слышишь? — Олег стоял в дверях кухни. — Я говорю: мы же семья. Какая разница, чьё это? Я своё вложил. Мамину квартиру продал, ни рубля себе не оставил, всё в общий котёл. Теперь ты вложи.
— Мамину дачу мы уже вкладывали.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я вспоминаю. Мы продали дачу, ты вошёл в бизнес, через год вышел с другой стороны, и я три года гасила твой кредит.
Он поморщился.
— Я про принцип. Двадцать два года вместе — какое «твоё-моё»? Это уже неприлично, Нина. Это как в коммуналке кастрюли метить.
Вот тут ей стало холодно. Потому что сказано было по-родственному, с обидой в голосе, а внутри слов лежала одна простая вещь: отдай. Отдай и не выпендривайся, иначе плохая тут будешь ты.
— Хорошо. По принципу. Давай продадим твой гараж в Марьине.
— Он трёхсот тысяч не стоит!
— Вот. И мастерская для тебя ничего не стоит. Продаём оба то, что ничего не стоит, и оба при своём остаёмся. Красиво же.
Олег ушёл смотреть телевизор.
А через неделю позвонил риелтор.
— Нина Сергеевна? Артур, агентство «Ключ». По вашему помещению на Ленина. Смотрите: локация теперь хорошая, поток есть, упакуем как коммерцию под пункт выдачи или под кофейню…
— Простите, откуда у вас мой номер?
— Олег Николаевич дал. Мы с ним в среду замеры делали, я фотографии скидывал.
Она села на табуретку в прихожей.
— Замеры. В среду.
— Ну да, он открыл, у него ключи. Дверь бы, кстати, поменять перед показами, а то она… винтажная. И вывеску снять. «Часы. Ремонт» — это, извините, из прошлого века, покупателя пугает.
Вывеску отец рисовал сам. Синим по белому, с завитушкой на «Ч». Нина Сергеевна каждую весну её подкрашивала и специально ездила на строительный рынок за одной и той же краской, потому что оттенок больше нигде не совпадал.
— Артур, помещение не продаётся.
— В смысле? Олег Николаевич говорит, вы дозреваете.
— Я не тесто.
Вечером она не устраивала сцену. Просто спросила:
— Ты водил туда людей.
— Я показал знакомому. Что, преступление?
— Ключи у тебя были на случай, если у меня давление или я в электричке застряну.
— Нина, не драматизируй. Я замерил стены. Стены целые.
— А ты видел, что на верстаке лежит?
— Железки какие-то.
— Там открытый механизм. Разобранный. Тридцать шесть деталей, разложенных в определённом порядке. Если их сдвинуть, я неделю буду собирать заново.
Он смотрел абсолютно честными глазами человека, который двадцать два года прожил с женщиной и ни разу не поинтересовался, чем она занимается.
— Так я не сдвигал.
Вот на этом слове — «железки» — ей окончательно стало ясно, что они говорят на разных языках. Причём свой он считает единственным существующим.
И всё-таки она почти согласилась.
Был вечер в начале марта, когда у Олега подскочило давление, и он лежал на диване серый, с мокрым лбом, и говорил в потолок:
— Отец в шестьдесят два ушёл. Я так же уйду, Нин. В этой слякоти, в этих пробках. Я на море последний раз был в двенадцатом году. Ты понимаешь, каково это — знать, что осталось с гулькин нос, и вся она вот такая?
Она держала его за руку, и ей было его так жалко, что щипало в глазах. И она уже прикидывала: продать — это же не убить. Часы можно перевезти. Верстак разобрать и перевезти. Мастерская — это ведь не стены, это работа и люди, а работа поедет с ней куда угодно.
Утром она поехала в Орехово с этой мыслью, как с камнем в кармане. И у самого входа встретила Валерия Ивановича.
Тридцать лет он держал сапожную будку в двадцати метрах от отцовской мастерской. Теперь на месте будки была шаурма, а сам Валерий Иванович — на лавочке напротив, каждый день, в любую погоду, в кепке.
— Нинка! Здорово. Слышал, ты продаёшься.
— Не продаюсь я.
— А по городу говорят.
— По городу много чего говорят.
Он поковырял палкой снег.
— Я в двенадцатом продал. Помнишь? Дочка приехала: пап, ну что ты за колодки эти держишься, ты старый, тебе тяжело, а мальчику на машину не хватает. Я и подумал — правда. Кому мои колодки.
— И?
— И машину он через полтора года разбил. Живой, слава богу. Машины нет, будки нет. — Валерий Иванович засмеялся кашлем. — А я, Нинка, чего не понимал? Я думал, я место продаю. Метры. А я себя продал. Я утром встаю — и мне некуда. Ты понимаешь это слово? Не-ку-да. Тридцать лет было куда, люди шли, здоровались, я нужен был. А теперь сижу и на шаурму смотрю. Она, между нами, невкусная.
Нина Сергеевна открыла дверь, включила свет, села за верстак. Выдвинула нижний ящик — там отец держал журналы заказов, в клеточку, за все годы. Достала последний, открыла на последней странице.
Почерк уже плыл, буквы разъезжались, но разобрать было можно:
«Ходики Клавдии Ивановны — сделать и не брать. Она за газ платила».
И ниже, другой ручкой, наискосок, как записка на бегу:
«Нинке: масло в шкафу справа, я новое взял. Пружины у Гриши в Дубне. Не бросай, дочь, а то город без часов останется».
Он это писал за неделю до смерти. Не завещание. Просто список дел на завтра.
Она сидела над этим листом минут двадцать. Грома с молниями не было, слёз особенных тоже. Было ровное понимание: если она это отдаст, она отдаст не подвал. Она отдаст того человека, которым является. И будет потом сидеть на балконе двенадцать метров, смотреть на воду и знать про себя, что продала себя за плетёное кресло.
Домой приехала и с порога сказала:
— Мастерская не продаётся. Тему закрыли.
— Нина…
— Никогда, Олег.
Он посмотрел на неё внимательно — впервые за долгое время внимательно — и сказал:
— Ну, посмотрим.
В конце марта у Люды был день рождения. Пятьдесят три, ничего круглого, просто повод накрыть стол. Нина Сергеевна привезла торт и салат, помогла разложить приборы, а потом ушла на балкон за банкой огурцов — и услышала через приоткрытую дверь свой собственный разговор, в котором её не было.
— …я всю ночь не спала, — говорила Люда. — Тётя Валя, ну это нормально? Человеку мужа не жалко. Просит один раз в жизни. Один раз! А она сидит на этом подвале, как собака на сене, и чинит будильники, которые никому не нужны.
— Своя рубашка, Людочка.
— Да какая рубашка, она эгоистка, она всегда себе на уме была. И заметьте: мне из наследства досталась хрущёвка с долгом по капремонту, и я молчу. Двенадцать лет молчу.
— А что там за помещение-то?
— Хорошее. Сорок два метра, вход отдельный. Под пункт выдачи идеально. Я бы, если честно, сама там сидела администратором, мне до пенсии семь лет, куда я устроюсь. Я Олегу так и сказала: продадим — я приму. Он не против.
— Так, может, договоритесь ещё.
— Да куда она денется. Поломается и подпишет.
Нина Сергеевна поставила банку на пол, чтобы не звякнуть, вернулась к столу, посидела двадцать минут, съела кусок торта и сказала, что у неё электричка.
Потом три недели ей звонили.
Тётя Валя:
— Ниночка, ты хоть извинись перед Людой. Ну зачем ты так с роднёй.
— Тётя Валя, я на балконе всё слышала.
— Так она за брата… то есть за Олега переживает!
— Она за пункт выдачи переживает.
— Ой, Нина. Умная ты больно. А умные знаешь как живут?
— Как?
— Одни.
Кириллу, пасынку, было тридцать, жил он в Твери и звонил отцу два раза в год. Позвонил ей.
— Нина Сергеевна, я вам как мужчина скажу. Отец на вас всю жизнь пахал. Вы за его спиной с железками своими играли в удовольствие, могли нормально не работать, потому что он тащил. А теперь, когда ему надо, вы в позу встали. Это предательство называется. Вопросов больше не имею.
Она успела набрать ответ. Про то, что двадцать лет содержала себя сама. Про то, что платила коммуналку за три квартиры, включая Людину, в тот год, когда Люде делали операцию. Про сто пятьдесят тысяч за зубы, которые Олег всем рассказывал как свой подвиг, а переводила она, и переводы в приложении никуда не делись. Про то, как возила самого Кирилла в Питер на каникулы, когда ему было двенадцать, а его отец «не мог, работа».
Набрала и стёрла. Написала:
«Спасибо за мнение. Мастерская не продаётся».
Олег держался ещё месяц. Приходил поздно, перестал ужинать дома, а однажды сказал, стоя в прихожей с курткой в руке:
— Я так больше не могу. Надоело жить с человеком, которому подвал дороже мужа.
Вещи к тому моменту были собраны. Она собрала сама, заранее, аккуратно: две сумки и коробка, рубашки на плечиках, отдельно документы в файлике, отдельно таблетки от давления с наклейкой «утро/вечер», потому что он вечно путал.
— Это что?
— Это твоё.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не держу. Разница есть. — Она подумала и добавила: — Носки в синем пакете. Тапки не взяла, купишь.
Он стоял посреди коридора и, кажется, впервые за двадцать два года не знал текста.
— Нина, ты понимаешь, что квартиру делить будем?
— Понимаю.
— Ты в Москве двадцать лет прожила. Поликлиника, подруги, магазин через дорогу. Куда ты денешься? — Он усмехнулся, и в усмешке была каменная уверенность. — Ты за Москву зубами вцепишься, я тебя знаю. Повоюешь-повоюешь, а потом сама прибежишь: давай, Олеж, продадим этот сарай, только квартиру не трогай.
— Тёрка чья?
— Что?
— Тёрка четырёхгранная. Твоя мама привозила или мы покупали?
— Нина, я тебе про квартиру!
— А я тебе про тёрку. Мне надо знать, что складывать.
Юрист оказался молодой, лысеющий и очень усталый.
— Так. Помещение получено в наследство в браке? Значит, это ваша личная собственность, в раздел оно не входит. В чём проблема?
— Он говорит, что входит. В шестнадцатом году мы там делали ремонт: отопление, электрику, вход. Платил он, чеки у него.
— Тогда зацепка есть. Статья тридцать седьмая Семейного кодекса: если в личное имущество одного супруга за счёт общих средств сделаны вложения, значительно увеличившие стоимость, суд может признать его совместным. Полностью или в части. Будет иск, будет оценочная экспертиза, будет год.
— Отобьюсь?
— Скорее всего. Помещение стоит около трёх миллионов, ремонт был на четыреста тысяч, «значительное увеличение» тут спорно. Но обещать не могу ничего, кроме нервов и расходов. Зато квартира куплена в браке, там ваша половина железно. Половина — это сколько?
— Шесть с половиной.
— Прекрасно. Тогда стратегия такая: мы…
— Я отдам ему квартиру. Целиком. Свою половину.
Юрист снял очки.
— Взамен?
— Взамен пусть в соглашении будет чёрным по белому: помещение — моя личная собственность, все вложения в него компенсированы передачей ему моей доли в квартире, оснований для раздела по тридцать седьмой статье нет и претензий он не имеет.
— Соглашение о разделе общего имущества, нотариальная форма, — механически сказал юрист. — Оформить можно. Нина Сергеевна, я обязан спросить. Вы отдаёте шесть с половиной миллионов за полуподвал, который стоит три. И то если повезёт с покупателем.
— Знаю.
— Зачем?
Она посмотрела в окно. Апрель, грязь, машины.
— Затем, что при суде он год будет ходить в мою мастерскую с оценщиками. Открывать мою дверь. Трогать мои механизмы. Фотографировать мой верстак и говорить «вот эти железки». И в суде рассказывать, какая я. Я готова заплатить, чтобы он туда больше никогда не входил.
Олег два дня не верил. Звонил, проверял, точно ли она не передумает, не побежит ли потом «отменять».
— Ты Москву отдаёшь?
— Отдаю.
— Пожалеешь.
— Возможно. Ты, главное, подпиши.
Он подписал. В очках на носу, сосредоточенно. Нотариусу отдали двенадцать тысяч, платила она. Выходя, он придержал ей дверь — вежливым он был всегда, — и это её доконало сильнее всего остального.
— Ну… — сказал он на улице. — Пусть у тебя всё будет хорошо, что ли.
— И у тебя.
— Слушай, а зарядка от бритвы в каком пакете? Не могу найти.
— В синем. Где носки.
— А. Спасибо.
Двадцать два года. Пять минут и зарядка от бритвы.
В мае она перебралась в Орехово. Над мастерской, на первом этаже, продавали комнату в бывшей коммуналке: восемнадцать метров, окно во двор, сирень под окном. Девятьсот тысяч — она копила их четыре года на новый станок и сушильный шкаф. Хватило с копейками. Соседи: женщина с кошкой и парень-курьер, который вставал в четыре утра и очень старался не шуметь.
Первую неделю она просыпалась в панике, потому что было слишком тихо. Потом принесла из мастерской отцовский «Янтарь», поставила на подоконник — и стало нормально.
Люда не звонила. Тётя Валя не звонила. Подруга Тома написала один раз: «Нин, ты как? Все говорят, ты Олега без квартиры оставила. Я, конечно, не верю, но люди-то говорят». Нина Сергеевна ответила: «Наоборот». Тома прочитала и больше ничего не написала — видимо, «наоборот» в картину мира не влезало.
Про Олега она узнала в августе, случайно. Сидела на лавочке с Валерием Ивановичем, листала в телефоне «Одноклассники», зашла в фотографии дальней родни — и увидела.
Тот самый балкон. Плетёное кресло. Море в углу кадра. Олег в белой рубашке, загорелый, помолодевший лет на восемь. Рядом — женщина в шляпе, крепкая, весёлая, лет сорока пяти, обнимает его за шею. Подпись: «Наш дом! Спасибо тебе, Жанна, что заставила меня жить».
Двадцать шесть отметок «класс». Среди них — Люда. И Кирилл. И тётя Валя.
Дальше: они на набережной. Он в фартуке у мангала. Люда в панаме, приехала в гости, счастливая.
Значит, получилось. Без неё, без её подвала, без её сорока двух метров. Взял её половину Москвы, продал квартиру целиком — и купил себе и море, и мангал, и Жанну, и одобрение всей родни в комплекте. И никто в этой истории не наказан, вообще никто.
— Чего скисла? — спросил Валерий Иванович.
— Ничего. Хорошо человек живёт.
Он прищурился в экран.
— А чего он к морю рвался, если плавать не умеет? Помню, вы к нам на пруд приезжали — он по колено зашёл и стоял.
Нина Сергеевна засмеялась. Первый раз за полгода по-настоящему, до слёз.
— Не умеет, Валерий Иванович. Совсем не умеет.
К осени работы стало столько, что она взяла помощницу. Кристина, девятнадцать лет, ноготочки, наушники, пришла на месяц «просто посидеть на приёмке» и осталась. К декабрю сама меняла ремешки и стёкла, в феврале попросилась учиться на механику. Руки у неё были страшно кривые и страшно упорные. Нина Сергеевна на неё ворчала — «Кристина, я тебя умоляю, не дыши на баланс» — и тайно ликовала.
Вывеску подкрасили в апреле. Той самой синей. Завитушку на «Ч» Нина Сергеевна выводила сама, три раза стирала и переделывала, потому что у отца линия шла чуть-чуть иначе.
Люди приносили часы в целлофановых пакетах. Женщина лет шестидесяти принесла настольные, немецкие, и всё повторяла: «Только вы не выбрасывайте, вы мне скажите, если нельзя, но не выбрасывайте, это мамины». Нина Сергеевна кивала. Она знала эту интонацию наизусть.
Внук за инвалидской «Победой» пришёл в мае — здоровый парень в спецовке. Взял, послушал, как идут, сел на табуретку и заплакал. Потом извинился восемь раз, заплатил и ушёл. На следующий день принёс торт.
Вечерами она оставалась одна. С этим ничего сделать было нельзя. Кристина убегала в семь, к своему Артёму. Валерий Иванович уходил ужинать. Телефон молчал: родня не написала ни разу, Кирилл на дни рождения больше не поздравлял, Люда за два года прислала одну фотографию из Анапы без подписи, что тоже, в общем, было сообщением.
Иногда она открывала список контактов и просто смотрела на его номер. Не чтобы позвонить. Чтобы проверить, тянет ли ещё.
Тянуло. Врать себе она так и не научилась. Двадцать два года — это не подвал и не тёрка, это человек, который знал, как она пьёт чай, и мог молча принести кружку. Даже если он двадцать два года не знал, чем она занимается.
В половине двенадцатого, в марте, она заводила большие стенные, отцовские, с боем. Восемь оборотов ключом. Всегда восемь, никогда семь.
— Пап, — сказала она вслух. — Я не отдала.
Фотография над верстаком смотрела чуть в сторону: сниматься он не любил.
Она допила остывший чай, вымыла кружку, поставила её на полку — донышком вверх, как учил отец, чтобы пыль не садилась. Записала в журнал: «Ходики Мозера — гиря лёгкая, подобрать. Кристине показать спуск». Выключила лампу, надела пальто, погасила свет и заперла дверь.
Ключ повернулся с тем самым звуком.
Во дворе пахло сиренью, до подъезда было двадцать шагов, и над её окном на первом этаже горела оставленная утром лампочка в прихожей.
