«Да куда она денется. Балласт.»
Сообщение висело на экране третьим сверху, и Нина перечитала его четыре раза, прежде чем поняла, что это про неё.
Планшет мужа она взяла не для того, чтобы шпионить. Ей нужны были накладные по кухне для Смирновой — заказчица звонила третий раз, требовала точную дату фасадов, а Олег с утра уехал «на объект» и трубку не брал.
Накладных в папке не было. Был чат с Ромой.
«Ну а Нинка? Она в курсе вообще?»
И ответ — с его манерой ставить точку после каждой фразы, будто гвоздь вбивать:
«Да куда она денется. Балласт. Восемнадцать лет за кассой просидела. Ни профессии, ни трудовой, ни характера. Дом дедов уговорю продать, деньги в „Меридиан“ заведём, и всё ровно будет. Ей ничего не светит, она сама это знает.»
И ниже, через минуту: «Алисе пока не говори, что дом в деле. Она нервная.»
Нина сидела на кухне и слушала себя — как слушают телефон, который вот-вот должен зазвонить. Не зазвонил. Тихо было.
Потом она нашла накладные в почте, во вложении, переписала артикулы на листок и набрала заказчицу.
— Ирина Львовна, фасады приходят двадцать четвёртого. Монтаж двадцать шестого, с утра. Да. Накануне обязательно позвоню.
Положила трубку и заметила, что всё ещё держит ручку и ручка стучит по столу.
Про Алису она догадывалась. Не знала — но год уже в доме стоял этот запах чужого: муж стал душиться, начал бегать по утрам, купил джинсы с рваной коленкой в сорок шесть лет и объяснил, что «так удобнее». Нина всё это складывала в дальний угол и не разбирала, как не разбирают коробку с проводами.
А ударило другое. Слово. Балласт — это то, что берут с собой, чтобы потом выкинуть за борт.
Восемнадцать лет она вела ему бумаги, сидела в салоне за кассой без записи в трудовую, потому что «зачем нам налоги, мы же семья», помнила все артикулы, торговалась с поставщиками, вытаскивала просроченные заказы и варила борщ на трёх литрах.
Вечером Олег кинул ключи в блюдце и сунулся в кастрюлю.
— О, гречка. Нин, ты заболела?
— С чего ты взял?
— Молчишь как-то.
— Устала.
— От чего ты устала-то? — искренне удивился он.
И вот это удивление оказалось хуже всего написанного в чате.
Через неделю Олег сам начал разговор — благодушный, ковыряя вилкой котлету.
— Нин, надо решать с дедовым домом.
— Что решать?
— Продавать. Он восемь лет стоит, как дурак. Заречье сейчас в цене, рядом набережную делают. Дадут миллиона три с половиной, если не тянуть. У меня как раз с Ромой площади под мебельный салон, входить надо сейчас.
— Дом бабушкин, — сказала Нина. — Она мне его подарила. За год до нашей свадьбы.
— И? — он засмеялся. — Мы что, чужие? Я не себе в карман, я в дело. Через год отобьём вдвое.
— Я не говорю «нет», — сказала Нина.
Олег перестал жевать.
— Не говоришь?
— Не говорю. — Она вздохнула, и вздох получился такой беспомощный, что она сама себе поверила. — Олеж, я в этом ничего не понимаю, ты же знаешь, у меня от квадратных метров голова кругом. Но там крыша течёт, воды нет, мусора три машины и по документам бардак: ни техпаспорта нормального, ни межевания. Кто такое купит? Дай мне год. Я разберу, приведу бумаги в порядок. Продадим дороже.
Он смотрел на неё секунды три — и обмяк весь, как подушка.
— Вот. Вот это разговор. Умница. Год нормально, я как раз первый транш проведу. — Потрепал её по руке. — Ты только не надрывайся, найми мужиков.
— Найму, — сказала Нина и пошла мыть посуду, чтобы он не видел её лица.
Дом на Огородной стоял восьмым от угла, за глухим забором, заросший малиной по самые окна. Замок закис, Нина возилась с ним минут пять.
— Ниночка! Ты, что ли? Батюшки, я думала — воры.
Соседка баба Валя, семьдесят пять лет, телогрейка, калоши.
— Здравствуйте.
— А я мастерскую-то дедову подметала, — сообщила соседка. — Заходила, окошко открывала, чтоб не сгнило. Ты уж прости, что без спросу. Я ничего не брала, боже упаси.
Мастерская была в задней половине дома, отдельный вход, дверь обита войлоком. Нина открыла — и остановилась на пороге, потому что пахло стружкой, скипидаром и клеем, и от этого запаха ей мгновенно стало девять лет.
Всё стояло как в тот день, когда деда увезли. Верстак с деревянными тисками. Над верстаком доска с гнёздами, в каждом гнезде стамеска — ручка к ручке, по размеру, как ложки в буфете у аккуратной хозяйки. Немецкие, с красными ручками; дед покупал их по одной, в разные годы, и чеки от бабушки прятал.
Под лавкой фанерные ящики. Нина открыла первый: шпон, листы переложены бумагой и перевязаны бечёвкой, на бечёвке дедовым карандашом — «орех американ.», «дуб радиальн.», «карельск. бер. — НЕ ТРОНЬ».
Она села на низкий табурет — тот самый, на который её в шесть лет ставили, чтоб доставала до верстака, — и заплакала. Впервые за две недели. И не про мужа.
— Дед. Дед, ну ты подумай.
Ей было девять, когда он учил её тянуть циклей: «Не дави, Нинка. Дерево давить нельзя, оно обидится. Его гладить надо, оно само отдаст».
Ей было семнадцать, и она не поступила в художественное — недобрала два балла и пошла в торговый техникум, потому что «нужна профессия, чтоб кормила».
Ей было двадцать один, и она выходила замуж за Олега, у которого тогда была одна пилорама и одни джинсы, и дед сказал: «Хват. Ты, Нинка, при нём не растворись только».
Ей было тридцать, и Олег, зайдя сюда за инструментом, поморщился:
— Хламовник. Нин, зачем ты это держишь? Рукоделие твоё. Всё это сейчас в любом строительном за три копейки.
Она тогда промолчала.
В углу под пылью обнаружился шкафчик — ореховый, фанерованный, с волной, с потемневшим лаком. На дверце дедовой рукой приклеена бумажка: «Сорокину. Готово. 1994 г.» Сорокин за тридцать лет так и не пришёл.
Лак пошёл сеткой, шпон местами отошёл пузырём.
— И как тебя лечить? — спросила Нина.
Интернет за вечер выдал двадцать три взаимоисключающие вещи: содрать болгаркой, покрыть акрилом, залить эпоксидкой, «да выкиньте, купите новый». На двадцать четвёртом видео бодрая женщина сообщила: «А теперь наносим меловую краску!» — и Нина закрыла ноутбук с таким чувством, будто при ней ребёнка обидели.
К юристу она пошла в июне, взяв с собой папку с документами и распечатки скриншотов.
Марина Аркадьевна читала долго, поджав губы.
— Дарение. Договор двухтысячного пятого года, регистрация есть, выписка свежая. Всё хорошо. Имущество, полученное по безвозмездной сделке, — ваша личная собственность, при разделе не делится. Статья тридцать шестая Семейного кодекса.
— То есть он на дом права не имеет?
— На сам дом — нет. Но. — Юрист подняла палец. — Если вы дом продадите и деньги внесёте в общий проект, они смешаются с общими средствами, и потом вы будете годами доказывать, откуда пришли эти три миллиона. Второе: ремонт. Если вы вкладываете в дом деньги, заработанные в браке, — а всё, что вы зарабатываете, пока вы в браке, считается общим, — супруг вправе требовать компенсацию за существенное улучшение. Поэтому: все чеки, договоры и квитанции оформляйте на своё имя и складывайте в отдельную папку. И не затягивайте с решением, чем позже, тем больше вложений.
— Ясно.
— И третье. Кредиты. — Марина Аркадьевна сняла очки. — Вот это опаснее всего. Долги, взятые в браке на нужды семьи, суд может признать общими и половину повесить на вас. Вы ничего не подписывали? Поручительство, залог, согласие?
— Нет.
— Не подписывайте. Ни бумажки, ни при нотариусе, ни «на минутку, я забыл». А переписку, где он пишет, что деньги идут в проект с партнёром, сохраните. Не в телефоне — распечатайте и отдайте кому-нибудь третьему.
Нина распечатала. Отдала бабе Вале, в конверте, и та спрятала конверт в буфет под скатерть, ничего не спросив.
В приёмной комиссии колледжа на Каляева сидела девушка Даша с розовыми ногтями и ела яблоко.
— Вам для кого информация? Для сына, для дочери?
— Для меня.
Яблоко замерло.
— Ой. Извините. Просто у нас редко… Так, реставрация: очно-заочное, два года десять месяцев на базе одиннадцати классов. Аттестат, творческое испытание — рисунок и композиция. Бюджет четыре места, остальное платно.
— Сколько платно?
— Пятьдесят четыре тысячи в год. Двумя платежами можно.
У Нины на карте лежало восемнадцать тысяч «на хозяйство». Своими деньгами она считала только бабушкины серёжки и цепочку, подаренную на тридцатипятилетие.
— А если аттестат потерялся?
— Восстанавливают через школу и департамент. Полтора месяца примерно. Приём до пятнадцатого августа.
Дальше пошло то, чего в кино не показывают, потому что скучно.
Школа номер четырнадцать аттестат за две тысячи третий год не нашла: архив лежал в подвале, подвал два года назад топило. Нина ездила туда четыре раза. «Женщина, ну не сегодня, у нас педсовет». «Валентина Петровна на больничном, только она знает, где книга выдачи». На третий раз Валентина Петровна оказалась той самой Валентиной Петровной, что вела химию, узнала её и охнула:
— Кузнецова! Нина! Господи, ты чего такая худая?
— Здравствуйте. Мне дубликат аттестата.
— Зачем тебе в сорок лет аттестат?
— Учиться.
Химичка сняла очки, посмотрела, надела обратно.
— Пойдём в подвал.
Книга нашлась. Волнистая от воды, но строчка сохранилась: «Кузнецова Н. С., средний балл 4,6» — и рядом Нинина подпись, семнадцатилетняя, с завитушкой.
— Смотри-ка, — сказала Валентина Петровна. — А я думала, у тебя по химии трояк.
— Вы мне трояк и ставили. А в аттестат четвёрку вывели. Пожалели.
— Значит, правильно сделала. Иди учись. Дубликат потороплю.
Дубликат пришёл пятого августа.
Творческое испытание Нина сдала плохо: рисунок — семьдесят один балл из ста, композиция — шестьдесят четыре. Восемнадцатилетние после художки рисовали гипсовую голову так, что у Нины пропадал голос. Восемнадцать лет она держала в руках максимум ручку и половник.
На бюджете она оказалась одиннадцатой. На платное прошла. Первый взнос — двадцать семь тысяч.
Серёжки и цепочку сдала в ломбард на Советской: пять восемь десятых грамма, дали девятнадцать сто. До взноса не хватало восьми тысяч, и ещё нужны были шеллак, скипидар, наждачка, а на них не оставалось совсем.
Тогда она подняла глаза на доску со стамесками.
Через два дня приехал дядька из Кимр — вертел их на свету, щёлкал ногтем по лезвиям, крякал.
— Сталь какая. Такую не делают сейчас. За три десятку дам.
— Тринадцать.
— Одиннадцать.
— Двенадцать, — сказала Нина. — И я вам ещё покажу, где тут паста для правки, а то вы их угробите.
Дядька засмеялся и дал двенадцать.
Она проводила его до калитки, вернулась, посмотрела на три пустых гнезда в доске и сказала вслух:
— Я их выкуплю, дед.
Мужу она сообщила, что нашла подработку и записалась на курсы, чтобы привести дом в порядок.
— Какие курсы? — не поднимая глаз от телефона.
— По дереву.
— А. Молодец. Хоть при деле будешь.
Он даже дал ей три тысячи «на кисточки». Нина взяла.
В группе Р-11 было двенадцать человек: девять девчонок по семнадцать-восемнадцать, двое мальчишек и Нина.
— Здравствуйте! А вы чья мама? — спросила девочка с зелёной прядью.
— Своя.
Девочку звали Соня, и через две недели она первая притащила Нине термос с чаем, потому что «Нина Сергеевна, вы бледная, вам надо».
Мастерство вёл Игнат Борисович — сухой, седой, шестьдесят восемь лет, фартук с прожжённой полой. Он не здоровался, а сразу начинал говорить.
— Реставрация — это не «обновить». Это «сохранить». Кто пришёл красить бабушкин комод в белый — вон дверь, вниз, там дизайн интерьеров, у них тепло и кофемашина.
Никто не встал.
— Кузнецова.
— Я.
— Вы старше всех, кроме меня. Зачем пришли?
Нина подумала.
— У меня шкафчик. Ореховый, фанерованный, девяносто четвёртый год, работа моего деда. Шпон пузырём отошёл. Мне сказали содрать и покрыть акрилом.
— Кто сказал?
— Интернет.
— Интернет, — с наслаждением повторил Игнат Борисович, — надо утюжить через влажную тряпку. Как и шпон. Садитесь. Вы мне нравитесь.
Дальше был год, который Нина потом вспоминала не как год, а как один длинный день. С девяти до трёх — касса в салоне мужа, «Нин, ну кто, кроме тебя, справится». С четырёх до девяти — колледж. Домой в десять, гречка, и до часу ночи отмывки и «История мебельных стилей»: ампир, бидермейер, жакоб, буль. Слово «маркетри» она сначала записала как «маркетинг» и потом смеялась над собой в троллейбусе.
Дом сопротивлялся.
Крышу над мастерской латала сама в октябре, под дождём: залезла с рубероидом, соседкин внук Артём подавал снизу. Электрик Гена, приведённый бабой Валей, посмотрел на проводку и сказал:
— Ниночка, это не проводка, это музей. Алюминий, скрутки на изоленте. Либо всё менять, либо ждать пожара.
— Сколько всё?
— Со щитком, с автоматами, с работой — сорок восемь.
— А чтобы не сгорело завтра?
— Двенадцать. Но это заплатка.
Она заплатила двенадцать. В феврале лопнула труба у колонки — ещё шесть. Потом пришёл счёт за свет с долгом за восемь лет: двадцать восемь тысяч с пенями. Нина ходила в энергосбыт три раза, пока не выяснилось, что долг чужой, с соседнего адреса, «у нас база при переходе поехала, извините».
Первый заказ Игнат Борисович отдал ей в декабре: комод, сосна, крашеный, начало прошлого века, ничего ценного.
— Тренируйтесь. Четыре тысячи вам заплатят.
Она сняла краску, добралась до дерева, обмерла от восторга — и запорола финиш: развела шеллак густо, положила третий слой на непросохший второй, и утром вся столешница пошла морщинами, как печёное яблоко.
Нина сидела перед ней в одиннадцать вечера, потом встала, взяла спирт и вату, всё сняла и положила заново — тонко, в двенадцать слоёв, с межслойной сушкой, как учили. Заказчица ахнула и дала пять вместо четырёх, а через неделю прислала подругу с венским стулом.
Так и пошло: стул, ломберный столик, буфет, круглый стол на чугунной ноге, пять рам. Принесли две иконные доски — Нина отказалась:
— Не имею права, я не аттестована. Вам в мастерскую при епархии.
К марту она зарабатывала руками больше, чем ей выдавал «на хозяйство» муж. И молчала об этом так тщательно, как никогда ни о чём не молчала.
Олег был занят «Меридианом»: вошёл в проект, взял кредит под оборот, потом второй, ездил в Москву, дома появлялся редко и в хорошем настроении.
— Нин, дом когда продаём?
— Летом. Крыша, межевание в июне.
— Мне к сентябрю нужно.
— Успею.
Жанна пришла в апреле. С тортом — а с тортом Жанна приходила только тогда, когда надо было что-то объяснить. Двадцать лет дружбы, все дни рождения, Абхазия, крестины Кати.
— Нинок. Я по-хорошему. Ты умная баба, ты всё понимаешь.
— Что я понимаю?
— Ну про Олега и… — Жанна пошевелила ложкой в воздухе.
— Про Алису?
— Слава богу, — выдохнула Жанна. — Я думала, ты не знаешь. Так вот. Подумай хорошенько, прежде чем шум поднимать. Тебе сколько? Сорок. Куда ты пойдёшь? Ни профессии, ни стажа, пенсия будет социальная. Он же тебя не бросает, квартира на двоих. Потерпи, перегорит. У них в этом возрасте гормон.
— Гормон.
— Гормон! У Ромкиного брата тоже был, два года — и вернулся как миленький. Главное — не устраивать. Сколько уже длится, полтора года почти, и что? И ничего. Живёте же.
Нина поставила чашку.
— Полтора года?
— Ну да, с его пятидесяти… — Жанна осеклась.
— С чего, Жанна?
— С пятидесятилетия Ромы, — тихо сказала подруга. — Они там вместе были. То есть она с ним приехала.
— На пятидесятилетии Ромы, — медленно сказала Нина, — я не была, у меня был грипп. А ты была.
— Была.
— И Света. И Игорь с Леной. И его мать.
Жанна молчала.
— И все сидели и смотрели, — сказала Нина. — А потом полтора года ходили ко мне в гости. Пили чай на этой кухне. Света мне на Восьмое марта тюльпаны носила.
— Нинок, ну а что мы должны были? Лезть в семью?
— В семью лезть не должны были. А сказать могли.
— Ты бы нас же и возненавидела!
— Может быть. — Нина встала, взяла торт и аккуратно, чтобы не помять, поставила обратно в пакет. — Знаешь, что самое смешное? Мне не за него обидно. Мне за себя стыдно. Полтора года я была единственной дурой в комнате. Забери, я не съем.
Жанна ушла. Нина просидела на кухне до темноты и к концу этого сидения заметила одну вещь, которая её саму развеселила: за весь разговор ей ни на секунду не захотелось спросить, какая эта Алиса и чем взяла.
Неинтересно. Совсем.
Катя узнала в мае, сама, от кого-то из своих. Позвонила из Ярославля в двенадцать ночи так громко, что Нина убавила звук.
— Мам! Ты почему молчишь?! Почему мне не сказала?! Я папе позвонила, я ему такое сказала…
— Не надо было.
— Как не надо?! Мам, ты как будто не живая!
— Живая, — сказала Нина в тёмную кухню. — Я просто занята.
— Чем?!
— Учусь. На реставратора. Первый курс заканчиваю, у меня в июне зачёт по маркетри и практика в музее. Я тебе не говорила, потому что ты бы отцу сболтнула.
В трубке стало тихо.
— Мам, — сказала Катя другим голосом. — А можно я на каникулы к тебе в мастерскую? Я руками хочу.
— Приезжай.
Вот тут у Нины и перехватило горло.
Олег приехал на Огородную в конце августа, без предупреждения. Нина услышала машину, вытерла руки о фартук и вышла на крыльцо.
Он стоял у калитки и смотрел на дом так, будто ошибся адресом. Забор был перекрашен, малина выкошена, вместо неё два куста смородины и подсолнухи. На двери мастерской висела табличка, вырезанная и покрытая воском: «Мастерская П. Т. Кузнецова. Реставрация мебели».
— Это что?
— Табличка.
— Кузнецов — дед твой?
— Дед. И я Кузнецова, если ты не забыл.
Он зашёл. Над верстаком горели две лампы, пахло воском и скипидаром, на подставках стоял буфет — большой, дубовый, с резной короной, разобранный на элементы, и каждый элемент подписан бумажной биркой.
— Это чего?
— Буфет. Тысяча девятьсот третий, мастерская Шмита. Из фондов краеведческого. Я на практике начала, теперь по договору доделываем с Игнатом Борисовичем. Договор на нём, он аттестованный, я помощник.
— По договору? — Олег засмеялся. — Ты работаешь, что ли?
— Работаю.
— И сколько дают?
— По буфету сто сорок, у меня по нему сорок процентов. Плюс три своих заказа в очереди, до Нового года всё занято.
Он ходил по мастерской, брал в руки то одно, то другое и ставил не туда, откуда взял. Наткнулся на стол с документами — выписка из ЕГРН, межевой план, — и прочитал верхнюю бумагу:
— Самозанятая… Ты ИП открыла?
— Самозанятость. С февраля. Чеки в приложении, всё белое.
— А дом?
— А что дом? — Нина села на дедов табурет. — Дом мой. Подарен до брака, дарение — безвозмездная сделка, при разделе не делится. Я специально у юриста спрашивала, чтобы уж точно.
Он повернулся. И тут она увидела в его лице то, чего не видела за восемнадцать лет: он считал. Быстро, как на калькуляторе.
— Ты специально год выторговала? Ты знала? Про Алису?
— Знала.
— И молчала?!
— И молчала.
Олег сел на ящик со шпоном. Ящик хрустнул.
— Встань, пожалуйста, — сказала Нина. — Там карельская берёза.
Он встал автоматически, как в школе. И через минуту заговорил другим голосом — тем, каким разговаривал с поставщиками:
— Слушай. Нин. А ведь это тема. Реставрация — ниша, это дорого. У меня площади, база клиентов, дизайнеры знакомые. Давай так: я тебе всё поставлю по-нормальному. Сайт, продвижение, бухгалтерия. Ты — производство, я — продажи. Ты же цену занижаешь, я тебя знаю.
Нина смотрела на него и вспоминала, что полгода назад она в этом самом месте ждала от себя фейерверка. Однажды ночью даже репетировала вслух фразу, от которой у него должны были полопаться лампы.
А сейчас у неё на плитке стоял клей на водяной бане и мог перегреться.
— Нет.
— Почему? Это выгодно!
— Потому что я это не для тебя делала. — Она подумала. — И не против тебя. Ты тут ни при чём, Олег. Совсем.
— То есть я тебе никак не нужен, — сказал он с обидой, и обида была такая детская, что Нина чуть не улыбнулась.
— Не нужен. У тебя телефон вибрирует.
У калитки он обернулся:
— Могла бы просто сказать. По-человечески.
— Могла бы, — согласилась Нина. — Но ты бы дом продал.
Развод оформили в октябре, без суда. Делить оказалось нечего: квартиру Нина оставила ему, подписав у нотариуса соглашение о разделе с компенсацией — миллион двести с рассрочкой на три года. На однушку не хватило бы и целиком, а первый платёж ушёл на щиток, нормальную электрику, вытяжку и компрессор.
Требований по кредитам он не заявил. То ли постеснялся, то ли юрист объяснил ему, чем это кончится, когда Нина достанет распечатки.
Она переехала в переднюю половину дома — к печке и к бабе Вале за забором.
— Замёрзнешь, — сказала соседка.
— Не замёрзну. Куб дров взяла.
— Куб! — фыркнула баба Валя. — Ты мне зимой шкапчик почини, я тебе три привезу, у меня сын на пилораме.
В январе Игнат Борисович на экзамене выслушал её ответ про бидермейер и спросил:
— Кузнецова, почему вы в семнадцать в художественное не поступили?
— Двух баллов не хватило.
— Значит, хорошо, что не хватило. В семнадцать вы бы этого не поняли. — И поставил пять.
Про Олега она узнавала случайно, как узнают погоду в чужом городе. Позвонила Жанна — виновато, издалека:
— Нинок, ты как?
— Хорошо.
— Правда хорошо? А ты слышала?.. «Меридиан» встал. Инвестор ушёл, стройку заморозили, а Олег уже за отделку заплатил и аренду за год вперёд внёс. И Ромка, представь, хитрее оказался: он свою часть на жену оформил, а Олег всё на себя, с двумя кредитами. Машину продал.
— Понятно.
— И Алиса ушла!
— Понятно, — сказала Нина.
— Нинок! Ну ты чего такая?! Она к застройщику ушла, к тому самому! И в лицо ему сказала: «Мне сорокасемилетний должник не нужен». Слово в слово, мне Света передала!
Нина стояла в мастерской, придерживая струбциной проклеенный угол рамы. Струбцину нельзя было отпускать восемь минут.
— Жанна, мне неудобно говорить. Я держу.
— Что держишь?
— Раму.
— Нин, он же без всего теперь! Он же понял всё! Он про тебя спрашивал, между прочим!
— Слышу.
И тут случилось то, из-за чего она потом весь вечер ходила задумчивая. Она прислушалась к себе — аккуратно, как языком к зубу, который раньше болел. Где? Ещё болит? А тут?
Полгода назад в этом месте болело так, что она ночами пила валерьянку из пузырька, не отсчитывая капли. А сейчас там было пусто. Не сладко, не «так тебе и надо». Просто пусто.
— Жанна. Передай ему, если спросит: я не злая. Мне просто некогда.
Буфет сдавали восьмого марта — так совпало. Приехали женщина из фондов, хранитель и водитель. Буфет стоял собранный, тёмный, тёплый, с восстановленной короной, и на левой дверце Нина оставила, как положено, небольшой участок исторической поверхности — не тронутый, чтобы видно было, где рука мастера тысяча девятьсот третьего года, а где её.
— Ой, — сказала женщина из фондов. — Ой, девочки. Он живой.
— Фанеровку делала Кузнецова, — сказал Игнат Борисович. — Я только смотрел.
— Вы смотрели так, что я три раза переделывала.
— Значит, плохо смотрел. Надо было четыре.
Буфет унесли, и мастерская сразу стала большая и гулкая.
Нина вымыла кисти. Разложила стамески по гнёздам — все на месте, включая те три, выкупленные в декабре у мужика из Кимр за пятнадцать вместо двенадцати, о чём она никому не рассказывала, потому что это было глупо и потому что иначе она не могла. Протёрла верстак. Выключила вытяжку, потом лампы, оставив одну у двери.
Пришло сообщение от Кати: «Мам, я в пятницу приеду. Везу шеллак, ты просила, тут есть. И плюшки. Не работай ночью!!!»
И второе, от Сони, уже без зелёной пряди: «Нина Сергеевна, вы завтра будете? У меня по левкасу вопрос».
Нина написала «буду» и вышла на крыльцо.
Было темно и сыро, пахло дымом из соседних труб и мокрым деревом. За забором баба Валя гремела вёдрами и ругалась на кота. С крыши — с той самой, которую Нина латала под дождём, — ровно капало в подставленное ведро.
Она повернула ключ в двери мастерской. Ключ был дедов, длинный, тяжёлый, и замок закрывался в два оборота, всегда со вторым щелчком туже первого.
Никакого торжества не было. И горечи не было. Была усталость в плечах и в кистях и очень простая мысль: завтра в восемь надо встать, потому что в девять придёт мужчина с Пролетарской со сломанным венским стулом, а в четыре — Соня со своим левкасом.
Нина сунула ключ в карман, поправила табличку, которая съехала на одном шурупе, и пошла в дом ставить чайник.
