— Юлия Андреевна, вы можете сейчас подойти в школу? — Голос директора звучал так ровно и вежливо, что у Юли похолодели пальцы. — Только не пугайтесь, с Артёмом всё в порядке, он на уроке.
Юля так и замерла с чужими брюками в руках, недошитая штанина свисала до пола.
— А что тогда случилось?
— К нам пришли по поводу вашей семьи. — Директор помолчала. — Давайте не по телефону.
По поводу семьи к Юле могли прийти только с одной стороны. Полгода назад она уехала от мужа за четыреста километров — с сыном, двумя сумками и документами, которые пришлось достать из его сейфа. Код от сейфа оказался днём рождения Вадима.
— Зин, я отбегу, — сказала Юля хозяйке ателье, натягивая куртку. — В школу вызывают.
— Окно, что ли, выбил? — не отрываясь от машинки, спросила Зинаида, у которой было трое сыновей и большой опыт общения с директорами.
— Если бы.
До школы было десять минут пешком, но ноги сами понесли её сначала домой. Валентины Петровны, хозяйки квартиры, не оказалось — наверное, ушла на рынок. Юля сняла с полки банку с гречкой, запустила туда руку почти по локоть и нащупала на дне пакет. Паспорт и Тёмкино свидетельство о рождении лежали на месте.
Летом Валентина Петровна затеяла кашу и высыпала этот пакет на стол вместе с крупой.
— Юля, я в крупе всякое находила, — сообщила она, держа паспорт двумя пальцами. — Жучков, камешки, однажды пуговицу от мужниного пальто, до сих пор не пойму, как она туда попала. А паспорт — первый раз.
— Это чтобы не потерять. — Юля покраснела, как школьница, хотя ей было тридцать восемь.
— Чтобы не потерять или чтобы не нашли? — прищурилась хозяйка.
Юля промолчала, и Валентина Петровна больше не спрашивала. Только гречку с тех пор не варила, покупала макароны и ворчала, что на восьмом десятке из-за чужих секретов перешла на итальянскую кухню.
Раньше Юлин паспорт тоже лежал в сейфе. Вадим забрал его года через три после свадьбы, когда она однажды оставила сумку в такси.
— Ты у нас рассеянная, — объяснил он тоном доброго доктора. — Пусть у меня полежит, мне спокойнее. Понадобится — скажешь, выдам.
Выдавал он паспорт, как и деньги, под отчёт. У Вадима на компьютере была таблица семейных расходов — аккуратная, с формулами, и у Юли в ней имелась отдельная графа «прочее». За «прочее» полагалось отчитываться чеками.
— Колготки за шестьсот рублей? — удивлялся он вечером, разглядывая чек на свет. — Ты в них в театр собралась? Юль, я не жадный, я просто хочу понимать, куда уходят деньги.
До замужества Юля работала технологом на швейной фабрике и работу свою любила. Но Вадим быстро объяснил, что жене руководителя отдела сидеть среди ниток несолидно.
— Ещё не хватало, чтобы ты людям штаны подшивала, — смеялся он. — Я что, семью не прокормлю?
Про развод Юля заикнулась один раз, лет пять назад. Вадим даже голос не повысил.
— Уйдёшь — по закону тебя размажу, — сказал он спокойно. — У меня адвокат, справки, зарплата. А у тебя что? Швейная машинка, и та на мои деньги куплена.
Теперь Юля подшивала людям штаны в подвале торгового центра, получала наличными и ни разу об этом не пожалела.
Пакет с документами она сунула во внутренний карман куртки и зачем-то открыла шкаф в коридоре. Там стоял рюкзак, собранный ещё в июне на всякий случай: две смены белья, Тёмкины таблетки от аллергии, зарядка, двадцать тысяч наличными и старый дневник за четвёртый класс. Юля закинула рюкзак на плечо и только на лестнице поняла, что всё уже решила. Заберёт Тёму с урока, скажет, что заболел, и уедет в Сосновку. Там у подруги Ленки от бабушки остался дом, автолавка приезжает по вторникам, а школу закрыли лет десять назад. Нет школы — нет журнала, нет журнала — нет никаких баз. Годик посидит дома, ничего с ним не случится.
Тогда, в мае, Вадим уехал на три дня на рыбалку с нужными людьми, и Юля собралась за два часа. Тёма ничего не спрашивал, сложил в пакет свои машинки, потом подумал, выложил их обратно и взял только учебник по математике.
— Мам, а мы надолго? — спросил он уже в автобусе.
— Насовсем, — ответила Юля и сама испугалась этого слова.
Всё лето она расплачивалась только наличными, поменяла сим-карту, фотографии никуда не выкладывала и сыну запретила. Тёма слушался, но однажды за ужином спросил, почему они прячутся, если ничего не украли.
— Мы не прячемся, мы отдыхаем, — неуклюже соврала Юля.
— От папы? — уточнил сын, и она не нашлась, что ответить.
В августе Тёма свалился с температурой под сорок, и выяснилось, что без полиса и прикрепления к поликлинике педиатра на дом не очень-то вызовешь. Пришлось идти в страховую, писать заявления, заводить карточку. А потом подкралось первое сентября.
— Может, он годик дома посидит? — осторожно спросила Юля у хозяйки, будто разрешения просила. — Сейчас же можно на семейном обучении.
— Семейное обучение — это когда семья учит, — отрезала Валентина Петровна. — А ты с утра до вечера в своём подвале. Кто его учить будет, я? Я дроби последний раз в шестом классе видела и с тех пор не скучала. Ты от мужа бегаешь или от жизни? Парню одиннадцать лет, ему к доске надо, а не под кровать.
Она же и оформила им временную регистрацию. Юля подала заявление через Госуслуги, а когда пришло уведомление «Ребёнок зачислен», полчаса смотрела на экран, как на повестку.
Фамилию в журнал записали настоящую, как в свидетельстве. Юля ещё в июле ходила узнавать, нельзя ли сыну взять её девичью.
— Без согласия отца — только если докажете, что он ребёнком не занимается, — объяснила женщина в опеке. — Но мы отца всё равно запросим, порядок такой.
Больше Юля в опеку не ходила. Фамилия у Вадима была редкая — Ненашев. Во всём городе Ненашевых оказалось ровно двое, и оба жили у Валентины Петровны в маленькой комнате с ковром на стене.
Первую неделю Тёма на перекличке говорил только «Артём», а фамилию проглатывал.
— Молодой человек, у нас не клуб знакомств, — сказала ему на третий день классная руководительница Нина Аркадьевна. — Фамилию полностью, чётко, с достоинством.
— А если я шпион? — буркнул Тёма, и класс засмеялся.
— Тем более, — невозмутимо ответила учительница. — Хороший шпион фамилию не мямлит.
Тёма пересказывал это дома и хохотал. Юля смеялась вместе с ним, а ночью лежала и смотрела в потолок.
В школьном коридоре стояли вёдра и табличка «Спортзал закрыт по техническим причинам», а возле стенда «Наша гордость» переминался молодой полицейский с папкой и жевал пирожок из столовой. Увидев Юлю, он торопливо спрятал пирожок в пакет, как пойманный на перемене пятиклассник.
— Ненашева Юлия Андреевна? — Он сверился с бумагами. — Участковый, лейтенант Сафонов. Вы так не бледнейте, я никого не арестовываю. Мне ребёнка увидеть и объяснение с вас взять.
— По какому поводу?
— Отец ещё в мае заявление написал, что вы с сыном пропали, — вздохнул лейтенант. — Пока розыскное дело до нас дошло, пока я адрес проверил… А вы регистрацию оформили, к поликлинике прикрепились, в школу пошли — и всё, вы в базе. Никакой магии.
Юля засмеялась, коротко и нервно, и сама испугалась своего смеха. Полгода она оглядывалась на каждую тёмную машину, вздрагивала от звонков в дверь, прятала паспорт в гречке. А нашли их не частные сыщики и не Вадимовы нужные люди. Нашла их поликлиника и пятый «Б».
Директор, Людмила Борисовна, усадила Юлю на стул и налила воды из графина.
— Юлия Андреевна, я в семейные дела не лезу, — предупредила она сразу. — У меня потоп в спортзале, Роспотребнадзор на следующей неделе и подрядчик, который не берёт трубку. Но опрашивать ребёнка без матери я никому не дам, поэтому вас и вызвала.
— Спасибо, — прошептала Юля.
— Это не всё. — Директор посмотрела на часы. — В десять утра мне звонил отец Артёма. Откуда он знает школу, не спрашивайте, сама не поняла. Сказал, что выезжает, к трём будет, и чтобы ребёнка никому не отдавали.
— Никому — это мне?
— Видимо, вам. Я ответила, что у ребёнка два родителя и без решения суда я никому никого не отдаю. Он сказал, что юрист по образованию и я об этом пожалею.
— Он не юрист, — машинально поправила Юля. — Он курсы проходил, по переговорам.
— Я так и подумала, — вздохнула директор. — Настоящие юристы по телефону не пугают, они письма пишут.
Юля посмотрела на часы над дверью. Без десяти час. Пятый урок заканчивался в двадцать минут второго, маршрутка до района уходила от рынка каждые полчаса, а оттуда до Сосновки можно и на такси. Больше двух часов форы.
— Можно я к нему поднимусь? — спросила она как можно спокойнее. — Просто посмотрю.
Людмила Борисовна задержала взгляд на её лице, потом на рюкзаке, потом снова на лице.
— Вы мать, запретить я вам не могу. Сорок второй кабинет, третий этаж.
Юля поднималась по лестнице и зачем-то считала ступеньки. План был простой: постучать, извиниться, сказать Нине Аркадьевне, что срочно к врачу. Тёма поймёт, он понятливый. За эти полгода он вообще стал слишком понятливым для одиннадцати лет.
Дверь сорок второго кабинета была приоткрыта. Юля уже взялась за ручку и замерла.
— Ненашев, опять руку тянешь? — говорила Нина Аркадьевна. — Ну иди, иди, наш главный специалист по обращениям. Придумай предложение.
Тёма вышел к доске. В щёлку Юля видела его вихры и свитер с рынка, из которого он уже вырастал. Сын взял мел и старательно вывел, проговаривая вслух:
— Савва, запятая, не спи на уроке, восклицательный знак.
— Я не сплю! — возмутились с последней парты, и класс грохнул.
— Ненашев, остроумие в оценку не входит, — строго сказала учительница, но по голосу было слышно, что она улыбается. — А запятая на месте. Садись, пять.
Тёма шёл к своей парте, и Савва, который не спал, хлопнул его по ладони. Сын улыбался во весь рот, и Юля вдруг поняла, что не видела у него такой улыбки года три. При отце Тёма улыбался осторожно, будто сначала спрашивал разрешения. А здесь его называли по фамилии, вызывали к доске, и он выходил сам, ещё и руку тянул.
И что теперь? Постучать, выдернуть его из-за парты посреди урока и потащить с рюкзаком туда, где автолавка по вторникам? Объяснить, что фамилию опять надо проглатывать, а Савве звонить нельзя, потому что Савва может проболтаться? Вадим годами отбирал у неё сначала работу, потом паспорт, потом голос. А теперь она своими руками отберёт у сына доску, мел и эту улыбку. Вадиму даже приезжать не придётся — она всё сделает за него.
Юля тихонько прикрыла дверь и пошла вниз, держась за перила, потому что колени не слушались. Где-то между третьим и вторым этажом она решила, что раз уж их нашли по бумажкам, то и отбиваться придётся бумажками.
Лейтенант Сафонов у кабинета директора всё-таки доедал свой пирожок.
— Ну что, увидели ребёнка? — спросил он, стряхивая крошки с папки.
— Увидела. — Юля сняла рюкзак с плеча и поставила на стул. — Он пятёрку по русскому получил. Это можно записать?
— Могу записать, что ребёнок посещает школу, здоров и находится с матерью, — улыбнулся участковый. — Пятёрки в объяснение не идут. А отца я дождусь, такие встречи без полиции обычно плохо заканчиваются.
На перемене Тёма выскочил в коридор и замер, увидев мать.
— Мам, ты чего тут? — Он перевёл взгляд на рюкзак и сразу погрустнел. — Мы что, опять уезжаем?
Это «опять» резануло Юлю сильнее, чем всё, что ей когда-то говорил Вадим.
— Нет, — твёрдо сказала она и удивилась, как легко это получилось. — Не уезжаем. Тём, сегодня папа приедет.
Сын как будто сразу стал ниже ростом.
— Зачем?
— Поговорить. Здесь будут полицейский, директор и Нина Аркадьевна. Тебя никто никуда не заберёт. Ни он, ни я.
— А ты хотела? — вдруг спросил Тёма, глядя на рюкзак.
Врать сыну Юля за полгода устала сильнее, чем прятаться.
— Хотела, — ответила она. — Полчаса назад. Потом передумала.
— Из-за пятёрки? — Он шмыгнул носом. — Мне сегодня Нина Аркадьевна пять поставила.
— Из-за пятёрки, — кивнула Юля.
Нина Аркадьевна пришла в кабинет директора сама — Людмила Борисовна успела ей шепнуть. Невысокая, сухая, в очках на цепочке.
— Характеристику напишу, — сказала она, выслушав Юлю. — Честную. Мальчик адаптировался, успевает хорошо, с одноклассниками ладит, мать на связи и ходит на все собрания. Отца в глаза не видела.
— Он только сегодня нас нашёл, — зачем-то заступилась за мужа Юля.
— Тогда напишу, что до сегодняшнего дня не видела, — согласилась учительница. — У меня в классе двадцать шесть человек, у половины родители в разводе, у троих — в состоянии войны. Вы, милочка, не первая трясётесь в этом коридоре. Пейте воду, а то вы зелёная.
Пока Нина Аркадьевна писала своим учительским почерком, от которого хотелось выпрямить спину, Юля достала из рюкзака старый дневник. У Вадима на всё были справки. У Юли за тринадцать лет брака не набралось ни одной бумажки, кроме этой.
На февральской странице красной ручкой было написано: «Уважаемые родители! Прошу отца явиться в школу для беседы». Через неделю ниже той же рукой: «Повторно прошу отца явиться. Ольга Викторовна».
Отец не явился. В тот февраль Тёма пришёл в школу с синяком на руке и сказал, что упал с велосипеда. Ольга Викторовна посмотрела в окно, где лежал снег по колено, и написала в дневник. Вадим, увидев запись, долго смеялся.
— Ещё я по учительницам не бегал, — сказал он. — Сходи сама и объясни, что парень у нас неуклюжий. В тебя пошёл.
Юля сходила. Сказала, что сын неуклюжий, весь в неё, а муж очень занят на работе. Ольга Викторовна выслушала молча и только на прощание спросила, точно ли Юле не нужна помощь. Юля сказала, что точно. За тот разговор ей до сих пор было стыднее, чем за побег. Уехала она через три месяца.
Вадим приехал без пяти три. Юля узнала его шаги в коридоре раньше, чем увидела: он всегда ходил так, будто пол ему что-то должен. Новое пальто, кожаная папка под мышкой и большая яркая коробка с игровой приставкой.
— Людмила Борисовна? — улыбнулся он директору. — Ненашев. Спасибо, что сообщили.
— Я вам ничего не сообщала, — сухо ответила директор.
— Ну, тогда спасибо, что дождались. — Он ничуть не смутился и только потом посмотрел на жену. — Привет. Похудела. По чужим углам, наверное, не разъешься.
Юля по старой привычке одёрнула свитер и тут же на себя разозлилась.
Вадим сел без приглашения, положил на край стола телефон.
— Я записываю, для суда, вы же не против, — сказал он и раскрыл папку. — Копия заявления в полицию. Копия иска об определении места жительства ребёнка. Справка о доходах. Характеристика с работы. Справки, что на учёте у наркологов и психиатров не состою. У сына дома отдельная комната. А у матери что? Койка у пенсионерки и подвал со швейной машинкой? Юль, покажи всем свою справку о доходах. Ах да, у тебя же всё за наличку.
— Мы здесь не суд, — заметил лейтенант Сафонов от окна.
— Это пока, — любезно ответил Вадим. — Я просто хочу, чтобы все видели картину целиком. Эта женщина полгода назад похитила моего ребёнка…
— Гражданин, родитель своего ребёнка не похищает, — спокойно перебил участковый. — Пока нет решения суда, права у вас с супругой одинаковые, спор гражданский, а я фиксирую, что мальчик жив, здоров и живёт с матерью.
— Она психически нестабильна, — не сдавался Вадим, повернувшись к директору. — Лечилась у невролога, пила таблетки. Вы доверите такому человеку ребёнка?
— Я пила успокоительное, — тихо сказала Юля. — Когда ты мне по ночам лекции про колготки читал.
Нина Аркадьевна в углу громко хмыкнула и что-то дописала в характеристику.
— А вы, бабуля, собственно, кто? — прищурился на неё Вадим.
— А я, внучек, та, кто вашему сыну пятёрки ставит, — не отрываясь от листа, ответила учительница.
— Давайте без цирка. — Вадим поднялся. — Людмила Борисовна, я пишу заявление, снимайте сына с учёта и отдавайте личное дело. Мы переводимся по месту регистрации.
— Личное дело я выдаю при переводе, по заявлению того родителя, с которым ребёнок живёт, — не повышая голоса, ответила директор. — Живёт он с матерью, мать против, а место жительства ребёнка судом не определено. Так что спорьте в суде или в опеке, а пока Артём учится здесь.
— Я на вас в департамент напишу. И в прокуратуру.
— Пишите, — отмахнулась Людмила Борисовна. — На меня в этом году уже писали за шторы, за компот и за Деда Мороза без бороды. Встанете в очередь.
Нина Аркадьевна открыла дверь в приёмную, где Тёма после уроков сидел у секретаря.
— Артём, заходи.
Вадим переменился мгновенно, будто кто-то переключил канал.
— Тёмыч! — Он раскинул руки. — Здорово! Вырос-то как! Ты чего, отца не узнаёшь? Смотри, что я тебе привёз.
Он потряс коробкой. Тёма остался стоять у двери и посмотрел на мать.
— Чего ты на неё смотришь? — Голос у Вадима чуть-чуть похолодел. — Ты мужик или кто? Сам решай. Поехали домой, там твоя комната, компьютер, друзья. А здесь что?
— Здесь школа, — ответил Тёма.
— Вот эта? — Вадим обвёл взглядом кабинет с фикусом и грамотами. — С вёдрами в коридоре?
— Вёдра уже убираем, — вставила Людмила Борисовна.
— У меня в понедельник контрольная по математике, — тихо, но упрямо сказал Тёма. — Я никуда не поеду.
Вадим улыбнулся, подошёл и положил сыну руку на плечо. Со стороны это выглядело почти по-отечески, если не замечать, как у него побелели костяшки пальцев.
— Поехали, я сказал, — произнёс он тем самым голосом, который Юле ещё два месяца снился по ночам.
Тёма не заплакал и не закричал. Он весь сжался, втянул голову в плечи и зажмурился — привычно, будто точно знал, что будет дальше. И это увидели все.
— Руку уберите. — Лейтенант Сафонов оказался рядом так быстро, что Юля не заметила, как он пересёк кабинет. — Сейчас же.
— Я просто с сыном по-мужски…
— Уберите, — повторил участковый, и Вадим руку убрал.
Нина Аркадьевна молча задвинула Тёму себе за спину.
— Я это видела, — сказала Людмила Борисовна. — И напишу, если спросят.
Телефон Вадима на краю стола всё это время добросовестно вёл запись для суда.
Юля встала. Колени, как ни странно, больше не дрожали. Она положила на стол перед участковым дневник, раскрытый на февральской странице, рядом — свежую характеристику и телефон с выпиской из электронной медкарты.
— Запишите, пожалуйста, — сказала она. — Сын живёт со мной. Учится здесь, в пятом «Б». Наблюдается в поликлинике, здоров. Отец в школу не являлся — ни в старую, ни в эту. Вот, дважды вызывали.
— Юль, ты что устроила? — попытался засмеяться Вадим.
— От отца я сына не прячу, — продолжала Юля, не глядя на мужа. — Пусть суд определит порядок общения, я его приведу. Но из школы посреди урока его никто забирать не будет. Ни он, ни я.
Лейтенант записал. Потом взял дневник, прочитал красные строчки, долго посмотрел на Вадима и что-то дописал отдельно.
Вадим понял, что спектакль провалился, и играть перестал. Лицо у него сделалось обычным, домашним — тем самым, которое раньше видели только Юля и Тёма.
— Самая умная стала? — сказал он вполголоса, наклонившись к жене. — Бумажек насобирала? Думаешь, ты меня переиграла? Да ты сама вылезла. Сидела бы тихо в своей норе, я бы тебя в жизни не нашёл. Спасибо Госуслугам. Я тебя по судам затаскаю, у меня денег больше, чем у тебя ниток.
— Затаскивай, — сказала Юля. — Зато теперь я буду знать, куда приходить.
Вадим собрал свои справки, по одной, сложил в папку, забрал телефон и повернулся к сыну.
— Ну и живи с ней, раз такой взрослый. Потом ничего не проси.
И ушёл. Приставку забрал с собой. Юля видела в окно, как он укладывает яркую коробку на заднее сиденье — бережно, чтобы не помялась.
— Даже подарок обратно увёз, — не выдержала Нина Аркадьевна. — Тридцать пять лет в школе, такого не видела. Обычно хоть шоколадку оставляют.
Лейтенант Сафонов закрыл папку и надел шапку.
— Напишу как есть: ребёнок с матерью, условия нормальные, спор гражданский, — сказал он Юле уже в дверях. — И вы больше не бегайте. Когда вас можно найти, вы для суда мать, которая растит сына. А когда нельзя — непонятно кто.
Тёма выбрался из-за спины учительницы и потянул мать за рукав.
— Мам, а рюкзак? — спросил он шёпотом.
— А рюкзак мы дома разберём.
Дома Валентина Петровна уже всё знала, потому что школьная секретарша пела с ней в одном хоре ветеранов.
— Говорят, твой приставку ребёнку показал и увёз обратно?
— Увёз, — устало подтвердила Юля.
— Пять часов за рулём, чтобы привезти коробку и увезти коробку, — подвела итог хозяйка. — Мой покойный Коля хоть и выпивал, но если что подарил, то подарил. Мойте руки, у меня макароны.
Вечером Юля впервые за полгода позвонила матери со своего номера — скрываться стало не от кого. Раньше она набирала её с чужого телефона и только по воскресеньям, потому что мать жалела Вадима.
— Юлька, мне Вадик звонил, — начала мама без приветствия. — Говорит, ты его перед полицией опозорила и ребёнка против отца настроила. Ну что ты творишь? Не пьёт, деньги в дом приносит. Строгий, так мужик и должен быть строгий. Твой отец вон вообще…
— Мам, он Тёме приставку привёз, — перебила Юля.
— Ну вот видишь, — обрадовалась мама. — Заботится.
— И увёз обратно, когда Тёма сказал, что не поедет.
В трубке стало тихо.
— Как обратно?
— В коробке. На заднем сиденье. Чтобы не помялась.
Мама молчала так долго, что Юля решила, будто пропала связь.
— Ну это он, конечно, зря, — сказала она совсем другим голосом. — Это как-то не по-людски. Ты это… Тёмке привет передай. Скажи, бабушка ему на Новый год сама приставку купит. Только попроще.
В субботу Юля пошла не прятаться, а советоваться. Мама Саввы — того самого, который не спит на уроках, — оказалась юристом и приняла её у себя на кухне, между стиркой и котлетами.
— Ребёнку одиннадцать, мнение ребёнка старше десяти лет суд учитывает обязательно, если это не противоречит его интересам, — сказала она, листая бумаги. — Живёт он с вами, учится хорошо, отец при участковом отличился. Таких детей без серьёзных причин туда-сюда не пересаживают. По его иску подаёте возражения и встречное требование об алиментах. На развод — отдельное заявление в суд, у вас несовершеннолетний ребёнок, через ЗАГС не разведут. И характеристику из школы возьмите на официальном бланке, с подписью директора, а не просто листочек.
Юля записала всё в блокнот, который купила по дороге.
Суд по иску Вадима назначили на январь. Повестку Юля ждала уже не с ужасом, а с этим самым блокнотом, куда выписывала вопросы. Рюкзак она разобрала в воскресенье, и разбирать оказалось труднее, чем собирать: каждой вещи надо было найти место, а места у их вещей полгода не было. Вечером она вступила в родительский чат пятого «Б» под своим настоящим именем и за пять минут получила двадцать сообщений про сбор на подарок Нине Аркадьевне и чью-то потерянную сменку.
В понедельник утром Юля достала из банки паспорт, стряхнула крупинки и положила в сумку — в кармашек на молнии, где документы лежат у всех нормальных людей. Валентина Петровна наблюдала за этим с порога кухни, скрестив руки на груди.
— Ну слава богу, — сказала она. — А то я полгода на макаронах, скоро по-итальянски заговорю. Вечером гречку с грибами сварю.
Тёму Юля проводила до самого крыльца. Там уже прыгал Савва и махал рукой так, будто они не виделись не два дня, а целое лето.
— Ненашев, сменка где? — окликнул охранник у турникета.
— В рюкзаке! — крикнул Тёма, даже не обернувшись, и побежал на свою контрольную.
Юля постояла у крыльца ещё минуту. Обычный понедельник, обычный пятый «Б», и фамилию никто не проглатывал.
Гречку вечером и правда сварили, с грибами. А паспорт весь день пролежал в сумке, и Юля ни разу не полезла проверять, на месте ли он.
