— Ну, за новоселье, что ли? — Геннадий поднял рюмку и тут же смутился. — То есть какое новоселье, квартира-то старая. За Свету, в общем. Что она теперь тут, с нами.
— За Светлану! — подхватила его дочь Ирина. — Пап, ты хоть улыбнись, а то тост как на планёрке в водоканале.
— Я улыбаюсь, — возразил Геннадий и действительно улыбнулся, только осторожно, будто проверял, не запрещено ли это.
Светлана накладывала всем салат и третий раз за день слышала, что тарелки с золотой каёмкой «Люда в Гжели брала, когда в девяносто шестом ездили».
Праздник вроде получился настоящий. Гена встретил её утром у подъезда с хризантемами, сам таскал сумки на четвёртый этаж без лифта, Ирина с мужем приехали с тортом, даже сестра Геннадия Валентина пришла, хотя по телефону сомневалась, что вырвется. Все были рады, все желали счастья.
— А сервиз и правда красивый, — вежливо сказала Светлана, просто чтобы что-то сказать.
— Людочка его берегла, только на праздники доставала, — тут же отозвалась Валентина и посмотрела на тарелку в Светланиных руках. — Мы с ней тогда полдня по магазину ходили, выбирали.
— Тёть Валь, ну хватит, — тихо попросила Ирина.
— А что я такого сказала? — удивилась Валентина. — Я просто рассказываю. Человеку же интересно, в какой дом пришла.
Человеку, если честно, уже было не очень интересно.
Светлана за один день узнала историю ковра в зале, полированного шкафа, серванта, настенных часов с кукушкой, которая перестала куковать ещё при прошлом мэре, и фикуса на подоконнике, который Люда вырастила из отростка, тайком отщипнутого в санатории.
На серванте стояла фотография в рамке: полная улыбчивая женщина в берете на фоне моря. Людмила. Без малого четыре года как её не стало. Против фотографии Светлана ничего не имела, наоборот, считала правильным, что её не убрали. Но под взглядом этой женщины ей всё время хотелось сесть ровнее и не ставить локти на стол.
С Геннадием они познакомились полтора года назад на юбилее общей знакомой. Он весь вечер просидел в углу с тарелкой холодца, а когда объявили медленный танец, неожиданно подошёл к Светлане и пригласил её так серьёзно, будто на приём к врачу записывал. Потом провожал, потом звонил каждый вечер ровно в девять, потом повёз на дачу показывать малину. Мужчина он был спокойный, непьющий, рукастый, с шуточками своеобразными, но беззлобными. Светлана к тому времени двенадцать лет прожила в разводе, сын с семьёй давно обосновался в Петербурге, и она вполне смирилась с мыслью, что личная жизнь осталась где-то там, вместе с химической завивкой и туфлями на шпильке.
А тут вдруг Гена со своей малиной.
— Переезжай ко мне, — предложил он весной. — Чего мы всё по телефону, как школьники. У меня трёшка, места полно, а ты в однушке на окраине. Сдашь её, будет тебе прибавка к зарплате.
Светлана подумала, посоветовалась с подругой, сдала квартиру молодой паре с договором до следующего лета и вот теперь сидела в новом доме, чувствуя себя гостьей, которая слишком засиделась.
— Ген, а давай кресло к окну переставим? — предложила она вечером, когда за гостями закрылась дверь. — Там свет лучше, я бы вязала.
— Не надо, — сразу ответил Геннадий, даже не отрываясь от телевизора. — Оно тут всегда стояло.
— Ну и что, что всегда? Мебель же не памятник архитектуры.
— Люда так поставила, — сказал он таким тоном, будто этим было сказано всё. — Ей тут удобно было.
Светлана хотела заметить, что Люде, может, и было удобно, но вязать в этом углу теперь собирается не Люда. Промолчала. Первый день всё-таки, человек разволновался.
Утром она обнаружила, что её тапочки, которые она вчера поставила на полку в прихожей, переставлены на пол. А на полке стоят другие, розовые, с помпонами. Слегка пыльные.
— Это Людины, — виновато объяснил Геннадий, завязывая шнурки. — Они там всегда стояли. Ты свои рядом ставь, места же хватает.
— Гена, — осторожно начала Светлана. — А тебе не кажется, что это немножко… странно?
— Что тут странного? Тапки и тапки. Кому они мешают?
Мешали они, как выяснилось, только Светлане. Как и халат на крючке в ванной, и фартук с петухами на кухне, и Людин календарь с котятами, который так и висел открытым на марте позапрошлого года.
— Ну как ты там, хозяйка? Обжилась? — звонила через неделю подруга Жанна.
— Жанна, я живу в музее, — шёпотом отвечала Светлана, закрывшись в ванной и для конспирации включив воду. — Здесь экспонаты руками трогать нельзя. Я вчера сахарницу на другую полку поставила, так он её потом обратно переставил. Молча. Даже слова не сказал. Лучше бы уж накричал, честное слово.
— А ты что?
— А я сделала вид, что не заметила.
— Света, тебе сорок восемь лет, — строго напомнила Жанна. — Ты двадцать лет администратором в стоматологии, ты главврачу замечания делаешь, пациенты тебя боятся больше, чем бормашины. А тут сахарницу тронуть не можешь?
— Там главврач, а тут покойная жена, — вздохнула Светлана. — С ней не поспоришь.
— Так с ней никто и не спорит. Спорить надо с живым.
— С живым тоже непросто. Он хороший, Жанн. Он мне кофе утром варит, представляешь? Мне за всю жизнь никто кофе не варил. Бывший муж даже чайник за собой не выключал. А этот варит. И в Людиной чашке приносит. С незабудками.
— Ну хоть кофе не Людин, — хмыкнула подруга.
Самыми невыносимыми оказались шторы. Бордовые, тяжёлые, из какого-то бархата с отливом, с бахромой понизу и золотыми кистями на шнурах. Днём в зале стоял вечный полумрак. Когда она однажды отодвинула штору пошире, с неё посыпалась пыль.
— Может, хоть постирать их? — предложила она Геннадию.
— Их нельзя стирать, они сядут, — уверенно ответил он. — Люда их пылесосом чистила. Раз в год. Перед Пасхой.
— А после Люды их кто-нибудь пылесосил?
Геннадий задумался, но ответить не успел, потому что по телевизору начался футбол.
В пятницу он собрался с другом Толиком на рыбалку, на два дня, с ночёвкой. Светлана проводила его, помахала из окна, отодвинув бархат, чихнула и поняла, что больше так не может.
В субботу утром она съездила в строительный гипермаркет и купила лёгкие льняные шторы молочного цвета. Потом встала на табуретку, сняла бордовых чудовищ вместе с кистями, отнесла их в стирку на деликатный режим, и они, кстати, ничуть не сели. Потом повесила новые, отошла к двери и ахнула. Стало видно, что обои, оказывается, в мелкий цветочек, а не просто тёмные, что у фикуса есть новые листья, а ковёр не коричневый, а бежевый.
Заодно Светлана переставила кресло к окну, положила на него пледик, села с вязанием и впервые за месяц почувствовала, что она дома.
Бордовые шторы, чистые и выглаженные, она аккуратно сложила и убрала на антресоль, кисти завернула в пакет отдельно. Выбрасывать ничего не стала. Не зверь же.
В воскресенье вечером Геннадий вошёл в квартиру загорелый, довольный, с ведром карасей и замер на пороге зала, как будто ошибся дверью.
— Это что? — спросил он.
— Шторы, — радостно сообщила Светлана, выглядывая из кухни. — Смотри, как светло стало! Я даже не знала, что у вас обои в цветочек.
— А где Людины?
— Постирала и на антресоль убрала. Гена, они же насквозь пыльные были, я пока снимала, чихала, как кот на перец.
— Повесь обратно.
— Что?
— Обратно повесь, говорю, — Геннадий покраснел и поставил ведро прямо на ковёр, так что один карась плеснул хвостом. — И кресло на место. Я же тебя просил ничего не трогать.
— Ты просил не трогать кресло. Про шторы разговора не было.
— Света, это не шутки, — он опустился на диван и потёр лицо руками. — Люда эти шторы сама шила. Два месяца. Кисти эти по одной на рынке выбирала. Я на них смотрю, и мне кажется, что она просто на кухне. Сейчас выйдет, спросит, будем ли ужинать.
Светлане стало его жалко до слёз, но одновременно так обидно, что слёзы эти моментально высохли.
— Гена, а я где? — тихо спросила она. — Я тоже на кухне. Только я живая. И выйду оттуда я, а не она. И ужинать спрошу тоже я. Я, между прочим, картошку с грибами сделала.
Он долго молчал, а потом сказал, глядя в ковёр:
— Повесь, пожалуйста. Не могу я так.
Картошку ели в тишине. Караси до ночи укоризненно шевелились в ванной. Шторы Светлана перевешивать не стала, а Геннадий лёг спать на диване в зале, демонстративно отвернувшись к окну.
Правда, утром она заметила, что он стоит у этого окна с кофе и смотрит на двор, прищурившись от солнца, которого в этой комнате не видели лет двадцать.
Во вторник без предупреждения явилась Валентина. Видимо, брат пожаловался.
— Я, конечно, не вмешиваюсь, — начала она прямо с порога, что означало ровно противоположное. — Но так не делается, Светлана. Четырёх лет не прошло…
— Уже почти четыре, — поправила Светлана.
— Какая разница! У нас в семье так заведено: память уважают. Мама после смерти отца пятнадцать лет его пиджак в шкафу держала. И портсигар на тумбочке.
— А пиджак ей жить не мешал?
— Ей память о муже жить помогала! — Валентина говорила так торжественно, будто выступала с речью на поминках. — А ты пришла на всё готовое и сразу свои порядки наводить. Хоть бы годовщину подождала, совесть имела.
— На всё готовое, — повторила Светлана и поставила чашку. — Какую годовщину?
Валентина медленно повернулась к брату. Брат медленно опустил глаза в пол.
— Гена, ты ей что, не сказал?
Как выяснилось, через две недели, двенадцатого октября, исполнялось ровно четыре года со дня смерти Людмилы. И каждый год в этот день вся родня собиралась в этой квартире: Валентина с мужем, Ирина с мужем, Людин брат Виктор приезжал из Твери, и, самое главное, Людина мама, Антонина Петровна, семидесяти девяти лет от роду, женщина, по словам Валентины, «с характером генерал-лейтенанта».
— Тёща каждый год садится в Людино кресло, — мрачно рассказывал Геннадий, когда сестра наконец ушла, пообещав «помолиться за вас обоих». — В угол, где оно стояло. И смотрит на шторы. Она сама Люде эту ткань доставала через знакомую на фабрике. Если она увидит, что шторы сняли, а кресло к окну утащили… Всё, Света. У неё давление. Будет скандал на весь подъезд, а то и скорая.
— То есть я в её глазах буду женщиной, которая на годовщину смерти жены всё в её доме перевернула, — медленно проговорила Светлана.
— Ну… да, — честно ответил Геннадий. — Где-то так.
Светлана ушла на кухню и долго сидела над остывшим чаем. Вариантов, как ей казалось, было два. Первый — залезть на табуретку, повесить обратно бордовый бархат с кистями, вернуть кресло в угол, розовые тапочки на полку и дальше жить приживалкой при чужих вещах, которые нельзя двигать. Второй — собрать сумки и уехать. Но куда? Квартира сдана до лета, деньги от квартирантов уже частично потрачены на те самые шторы, а к сыну в Питер с чемоданом в сорок восемь лет — это совсем уже бразильский сериал. Оставалась Жанна и её раскладушка, на которой невозможно было спать, не свесив одну ногу на пол.
— Света, я вас правда понимаю, — говорила по телефону Ирина, которой отец, видимо, тоже успел поплакаться. — Я сама когда к папе приезжаю, мне в этой квартире дышать тяжело. Там же всё остановилось в тот день. Он даже мамин календарь не снял, вы видели?
— Видела. Март. С котятами.
— Но папу тоже понять можно, — вздохнула Ирина. — Он после мамы совсем потерялся. Я первый год боялась его одного оставлять, приезжала через день, проверяла, ест ли вообще. Он неделями из дома не выходил. Вы его, считай, обратно к жизни вернули. А теперь он боится, что если шторы снимет, значит, маму предал. Для него эти шторы как… не знаю. Как свечка.
— А если не снимет, значит, меня тут нет, — ответила Светлана. — Я, Ира, не свечка. Я живой человек, мне свет нужен. И кресло у окна.
— Я на вашей стороне, если что, — помолчав, сказала Ирина. — Только я против бабушки не пойду, вы уж извините. Бабушка у нас непредсказуемая. Она в прошлом году соседа по даче за забор отчитала так, что он забор сам на полметра подвинул. Обратно.
На работе Светлана была рассеянной, перепутала записи двух пациентов, и один мужчина чуть не отправился удалять зуб, который пришёл лечить. Коллега, терапевт Нина Сергеевна, спокойная, как удав, выслушала всю историю в перерыве между пациентами и только плечами пожала.
— В семьдесят девять лет давление от штор не поднимается, Светочка, — сказала она, заполняя карточку. — Поднимается оно от родственников, которые из-за этих штор начинают при пожилом человеке выяснять отношения. Так что главное — не орите друг на друга, а бабушка ваша, скорее всего, крепче вас всех вместе взятых.
От этого почему-то стало не легче, а даже тревожнее.
Дома тем временем шла холодная война. Геннадий делал вид, что всё в порядке, но каждый вечер как бы невзначай упоминал, что до годовщины осталось столько-то дней. Светлана делала вид, что не понимает намёков. Кресло стояло у окна. Шторы пропускали солнце. Розовые тапочки молча осуждали всех с полки.
— Слушай, а может, компромисс? — предложил однажды Геннадий, когда до двенадцатого оставалось три дня. — Давай на один день обратно повесим. Ну, только на годовщину. Посидим, помянем, родня разъедется, а потом снова твои повесим. Никто и не узнает.
— То есть я, как декорацию, туда-сюда переставлять буду? — уточнила Светлана. — А сама где буду в этот день?
— Ну… с нами, конечно, — замялся он. — Хотя, может, знаешь, тебе в этот день лучше… ну, не маячить особенно? Тёща же не в курсе толком, что ты у меня живёшь. То есть в курсе, что есть женщина, но что уже переехала… Я ей как-то не решился сказать.
Светлана даже не сразу нашлась, что ответить.
— Спрятать меня, значит, как шторы? На антресоль? Рядом с кистями?
— Ну зачем ты так…
— А как, Гена? Ты мне скажи, как?
Этой ночью она достала из шкафа дорожную сумку и начала складывать вещи. Не всё, только самое нужное, на первое время. Пижаму, косметичку, вязание, три свитера. Геннадий стоял в дверях спальни и смотрел.
— Ты куда? — растерянно спросил он.
— К Жанне. Проведёте годовщину как положено, по-семейному, со шторами. Тапочки не забудь пропылесосить.
— Света, не надо.
— Надо, Гена. Мне в сорок восемь лет в прятки играть уже поздно. Я в них и в детстве не любила, меня всегда первой находили.
Сумку она собрала, но уехать сразу не смогла. Потому что на поминки, как ни крути, нужно было что-то готовить, а Валентина уже звонила и спрашивала, кто будет делать блины и кутью. И Светлана, сама себя за это ругая, два вечера подряд стояла у плиты. Не для Геннадия и не для Валентины. Просто рука не поднималась оставить мужика одного перед толпой родни с пустым холодильником.
Сумка стояла в прихожей, под розовыми тапочками.
Двенадцатого утром Геннадий уехал на вокзал встречать шурина Виктора, пообещав, что по возвращении «сам всё решит со шторами». Как именно он собирался это решать, осталось загадкой. Светлана домыла посуду, накрыла на стол, сняла фартук и уже взялась за сумку, когда в дверь позвонили.
На два часа раньше назначенного.
На пороге стояла маленькая сухонькая старушка в шляпке, с тростью в одной руке и банкой солёных огурцов в другой.
— Антонина Петровна, — сказала она вместо «здравствуйте». — А вы, стало быть, Светлана. Такси быстро довезло, я пораньше решила, помочь. Пустите или так и будем через порог разговаривать?
Светлана посторонилась, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к доске без выученного урока. Антонина Петровна повесила пальто, взглянула на розовые тапочки, потом на сумку под ними, хмыкнула и, опираясь на трость, прошла в зал.
И остановилась.
Светлана стояла у неё за спиной и мысленно прощалась с жизнью. Старушка долго смотрела на молочные шторы, потом на кресло у окна, потом на фикус, потом снова на шторы.
— Сама вешала? — наконец спросила она.
— Сама, — призналась Светлана. — Антонина Петровна, вы только не волнуйтесь, те шторы целые, я их постирала, погладила, они на антресоли лежат, и кисти тоже, в пакете…
— Не сели? — перебила её старушка.
— Нет.
— Я Люде так и говорила, что не сядут. А она всё пылесосом, пылесосом, — Антонина Петровна прошла к креслу, тяжело опустилась в него, положила трость на колени и прищурилась на солнце. — А тут светло. Ты мне лучше скажи, девушка, сумка в прихожей чья? Уезжает кто?
И Светлана, сама того не ожидая, рассказала всё. Про сахарницу, про тапочки, про кофе в чашке с незабудками, про годовщину, про «не маячь». Антонина Петровна слушала, не перебивая, только изредка поджимала губы.
— Сумку разбери, — сказала она, когда Светлана замолчала. — А то неудобно, гости разуваться будут, спотыкаться. И фартук надень, у тебя там блины, небось, остывают.
Больше она ничего не сказала, и оставшиеся два часа Светлана металась между кухней и залом в полном неведении. Сумку, впрочем, на всякий случай убрала в спальню.
Постепенно подтянулась родня. Геннадий вернулся с Виктором, увидел тёщу в кресле у окна и побелел так, что Виктор даже взял его под локоть. Валентина вошла, окинула зал взглядом прокурора, увидела шторы, потом тёщу, потом снова шторы, и на лице у неё было написано такое предвкушение, что Ирина тихонько дёрнула её за рукав.
Сели за стол. Помянули, не чокаясь. Помолчали.
— А я смотрю, тут у нас перемены, — первой не выдержала Валентина, выразительно косясь на окно. — Интересные. Антонина Петровна, вы заметили? А то я Гене говорила…
— Заметила, Валечка, — кивнула старушка. — У меня катаракта на одном глазу, но шторы от штор отличаю.
Геннадий кашлянул и начал:
— Мама, вы не подумайте, я сегодня всё собирался вернуть, просто не успел…
— Помолчи, Гена, — сказала Антонина Петровна, взяла рюмку и медленно поднялась, опираясь на стол.
Все притихли. Даже муж Ирины перестал жевать.
— Я скажу, — начала она. — Люда моя, когда её последний раз в больницу клали, мне одну вещь сказала. Врач тогда вышел, сказал спокойно так: готовьтесь, мол, мамаша, счёт на недели. А Люда меня за руку взяла и говорит: мама, не давай Генке после меня в этом склепе закиснуть. Пусть шторы эти пыльные снимет, свет пустит. И пусть в доме хозяйка будет, а не пыль да фотокарточки. Он же, говорит, один пропадёт, он без присмотра даже носки не найдёт.
Геннадий открыл рот и так и остался сидеть.
— Я четыре года ждала, что он сам догадается, — продолжала Антонина Петровна, строго глядя на зятя. — Не догадался. Тапки её до сих пор на полке стоят, календарь на марте висит. Думала уже, сама приеду и с табуретки сниму, да ноги не те. Так что спасибо тебе, Светлана. Сделала, как дочь моя просила. Земля ей пухом.
Она выпила, села и поставила рюмку на стол. В комнате стояла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы с неработающей кукушкой.
— Мне она такого не говорила, — растерянно проговорила Валентина.
— А ты ей мать, что ли? — поинтересовалась Антонина Петровна. — Матери такое говорят, Валечка. Не подружкам.
Валентина хотела что-то возразить, но посмотрела на старушку и благоразумно положила себе кутьи.
— Мама, — хрипло сказал Геннадий. — А почему вы мне раньше не сказали?
— А ты бы послушал? Ты бы на кладбище каждый день ездил и шторы эти пылесосил, пока сам не рассыпался. Тебе живой пример был нужен, а не мои пересказы, — отрезала тёща и тут же добавила, будто только что вспомнила: — И вот ещё что. Шкаф этот полированный Люда всю жизнь терпеть не могла. Его твоя мать, Гена, вам на свадьбу подарила, а Люда его обходила, как крокодила. Так что в субботу разбираете и везёте на дачу. Сам повезёшь. Витя тебе поможет, он всё равно до понедельника у вас.
— Мама, а я-то при чём? — встрепенулся Виктор. — Я в Тверь собирался…
— Ты при сестре своей, — сказала Антонина Петровна, и вопрос был закрыт.
Ирина уткнулась в салфетку, и плечи у неё подозрительно тряслись. Её муж старательно разглядывал огурцы. А Светлана сидела и не знала, куда девать руки, потому что больше всего на свете ей хотелось сейчас разреветься. Но вокруг были люди, и она просто пошла ставить чайник.
Позже, когда гости наелись блинов и разбрелись по квартире, Антонина Петровна пришла на кухню, отодвинула Светлану от раковины и принялась мыть чашки сама.
— Сядь, — велела она. — Я хоть при деле буду, а то дома одна телевизор со мной разговаривает.
Светлана села. Помолчала. Потом всё-таки решилась.
— Антонина Петровна, а Люда… правда так говорила? Про шторы, про хозяйку?
Старушка аккуратно поставила чашку с незабудками на сушилку и долго не отвечала.
— Люда много чего говорила, — наконец сказала она. — Про шторы говорила, что пыль собирают, а снять Гене жалко, он у неё сентиментальный был, как кисейная барышня. Про шкаф — что полкомнаты сожрал. А про остальное… Не успела она про остальное. Всё быстро было. Так что я мать, я лучше знаю, что бы она сказала, если б успела.
Она выключила воду и повернулась к Светлане.
— Мне дочь не вернут, хоть все шторы в городе обратно на кисти перешей. А Гене жить. И тебе жить. Он хороший, только дурной немножко, ты с ним построже. А Валю не слушай, она Люду при жизни через раз навещала, а теперь главная хранительница.
— Спасибо вам, — только и смогла выговорить Светлана.
— Пока не за что, — сухо ответила Антонина Петровна и снова открыла воду. — Блины у тебя, кстати, суховаты. Люда на кефире делала, с кипятком. Я тебе рецепт продиктую, запишешь. На следующую годовщину чтоб такие были. И кутью с изюмом, а не с курагой, у нас в семье так заведено.
— Хорошо, — покорно кивнула Светлана и полезла за блокнотом, понимая, что одну традицию она, похоже, всё-таки отменила, а другую только что получила в пожизненное пользование.
В субботу Геннадий с Виктором четыре часа разбирали полированный шкаф, потом ругались на лестнице между третьим и вторым этажом, потом грузили его в прицеп Толика, потом Виктор сказал, что с таким зятем никакой фитнес не нужен, а Геннадий сказал, что с такой тёщей никакие враги не нужны. Правда, сказал он это очень тихо и оглянувшись.
Вечером он вернулся с дачи, упал в кресло у окна и вытянул ноги.
— А ведь и правда тут удобно, — признал он. — Светло.
— Люда так хотела, — невинно сказала Светлана.
Геннадий посмотрел на неё долгим подозрительным взглядом. Похоже, он кое-что подозревал. Но потом вздохнул и промолчал. Спорить с покойной женой и живой тёщей одновременно не рискнул бы ни один нормальный мужчина.
Утром Светлана обнаружила, что розовых тапочек на полке больше нет. Их не было и в мусорном ведре. Она заглянула на антресоль и увидела их там, аккуратно завёрнутыми в пакет, рядом с бордовыми шторами и золотыми кистями. А на кухне висел новый календарь, с видами Карелии, открытый на октябре. Жанне она позвонила в тот же вечер — раскладушка не понадобилась. Нина Сергеевна на работе только хмыкнула: она так и говорила.
Фотографию Людмилы Светлана протёрла, поставила в новую рамку и немного подвинула на серванте, чтобы солнце на неё не падало и не выжигало снимок.
— Спасибо, — сказала она ей тихо. — Выручила.
Валентина на следующей неделе заходила, походила по залу, потрогала новые шторы и сказала, что светло, конечно, но непривычно и что выглядит как в больнице. А через месяц Ирина доложила по телефону: тётя Валя повесила у себя точно такие же. Говорит, так Люда бы хотела.
Светлана достала с антресоли пакет с золотыми кистями и отнесла Валентине.
