Сергей остановился в дверях кухни и внутрь не пошёл. Стоял, держался за косяк.
— Ир. Ты только сразу не кипятись.
— Что случилось? — Ирина не обернулась, у неё в тазу отмокала зелень.
— Мать звонила. Там Валентина Егоровна приехала.
— Какая Валентина Егоровна?
— Ну сестра её двоюродная. Из Волгограда. Они с семьдесят шестого года не виделись, представляешь? Полвека.
— Прекрасно. Пусть видятся.
— Только она не одна. С Пал Палычем, с Жанной, с Жанниным мужем и с внуком.
Ирина повернулась. С рук у неё капало.
— Пять человек?
— Пять. Позвонили с трассы: «Ниночка, мы уже под Воронежем».
— И где они все будут спать?
Сергей помолчал. Потом потёр шею.
— Ну вот об этом я и хотел. Мать посчитала места. Одного не хватает.
— Одного, — повторила Ирина.
— Ты пойми, они с дороги, тысяча километров. Пал Палычу семьдесят четыре. Даньке двенадцать, ребёнок.
— Серёж, ты нормально скажи.
— Мать предлагает, чтобы ты дома осталась. Приедешь утром, накроем, посидим, а вечером ты домой, в свою кровать. Тебе же на раскладушке всё равно плохо, у тебя спина.
Ирина вытерла руки о полотенце и села.
Спина у неё действительно болела. С мая. С тех пор, как она одна перекопала свекрови две грядки под клубнику, потому что «Серёженьке тяжело, у него давление».
— То есть на юбилее твоей матери из всей семьи ночевать негде мне.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я уточняю.
Юбилей готовили с апреля. Семьдесят лет — это не сорок пять, это дата, тут надо, чтобы люди помнили. Нина Павловна так и сказала за столом, торжественно: «Хочу, чтобы было красиво». Красиво делала Ирина.
Она составляла меню, три раза переделывала, потому что свекрови то селёдка под шубой была «слишком просто», то заливной язык «слишком дорого». Ездила на оптовку за посудой, потому что тарелок на такую ораву на даче отродясь не водилось. Заказывала торт.
— И напиши там: любимой маме и бабушке, — командовала Нина Павловна.
— И прабабушке? — пошутила Ирина.
— И прабабушке пиши. Пусть будет.
Она отмывала дачный дом после зимы, вешала новые занавески, покупала гирлянду в беседку и три раза меняла лампочку в летнем душе, потому что Сергей всё собирался и никак. Холодец варила в четверг, оливье резала в пятницу с шести утра, шашлык мариновала в двух тазах, потому что Пал Палыч курицу не ест, ему свинину.
А в пятницу вечером позвонила сама свекровь. Голос был сладкий.
— Ирочка, ты только не подумай ничего. Ты же у нас умница, ты всё понимаешь.
— Я слушаю, Нина Павловна.
— Валечка приехала. Мы с ней последний раз виделись, когда я замуж выходила. Она мне тогда чулки привезла, дефицит. Я весь вечер проплакала, честное слово.
— Я рада за вас.
— И вот думаю: как же их разместить? Стала считать. В моей комнате кровать двуспальная — мы там с Валечкой ляжем, будем до трёх часов болтать. На диване в большой Пал Палыч, он храпит, его надо отдельно. Валина Жанна с мужем — на мансарду. Данечке матрас надувной. Оленька с Витей на веранде, они привыкшие.
— А мы?
— Серёжа на раскладушке, он в армии на чём только не спал. А тебе, Ирочка, я просто не хочу спину ломать. Ты же намучаешься, а тебе ещё столы накрывать.
Вот так это было подано. Как забота.
— Нина Павловна, а если Ольга с Витей домой поедут? Они же в двадцати минутах живут.
— Ты что! Оля — дочь. Как это дочь с материнского юбилея поедет ночью домой?
— А невестка, значит, может.
— Ой, ну ты опять всё выворачиваешь, — свекровь сразу похолодела. — Я к тебе по-человечески, а ты считаешься. Я думала, ты не такая.
Ирина положила трубку и посмотрела на кастрюлю с холодцом. Холодец застыл ровно, с морковными звёздочками. Она их вырезала специальным ножичком, купленным за двести восемьдесят рублей.
— Ну что ты молчишь? — Сергей всё слышал из коридора.
— А ты что молчишь?
— А что я должен сказать?
— Хоть что-нибудь.
— Ир, ну правда, что тебе стоит? — он вошёл и даже сел рядом, что случалось примерно раз в квартал. — Один вечер. Не будем же мы из-за кровати скандал устраивать на семидесятилетии.
— Скандал устраиваю не я.
— Вот ты всегда так. Тебе бы только слово поперёк.
В субботу выехали в семь утра. Багажник не закрывался с первого раза: кастрюли, судки, коробка с тортом на коленях у Ирины, потому что торт нельзя ставить, торт можно только держать. Сорок километров она держала торт и молчала. Сергей включил радио и подпевал.
На даче уже кипело. Волгоградский «Ларгус» стоял на клумбе, всеми четырьмя колёсами на бархатцах, которые Ирина сажала в мае.
— Ниночка, а это кто? — с крыльца спускалась крупная женщина в халате и с полотенцем на голове.
— Это Серёженька мой! — свекровь бросилась к сыну так, будто он вернулся с фронта. — И жена его.
Сначала Серёженька. Потом «и жена его».
— Валентина Егоровна, — женщина протянула Ирине руку. — А вы, значит, готовите?
— Я, значит, готовлю.
— Вот и славно. А то мы с дороги, у нас Пал Палыч диабетик, ему нельзя нерегулярно.
Пал Палыч сел за стол в половине девятого утра и до вечера больше не вставал, только менял позу. Жанна пошла осматривать участок и громко удивлялась, что теплица маленькая. Её муж Руслан снимал всё на телефон. Данька спросил пароль от вайфая, узнал, что вайфая нет, и после этого смотрел на всех как на пострадавших.
— Ирочка, а пироги ты когда ставить будешь? — Нина Павловна заглянула в летнюю кухню. — Валечка очень любит с капустой.
— Пироги по плану в двенадцать.
— Ну сделай в одиннадцать, а то люди голодные.
К часу дня Ирина отработала полную смену. Салаты, нарезки, горячее, три вида пирогов, шашлык на два таза, компот в ведре, потому что покупную газировку свекровь считала химией. Ольга приехала к двум, привезла шарики и была объявлена молодцом.
— Оленька, какая ты внимательная! — Нина Павловна разглядывала гелиевые шарики с цифрой «70». — Вот дочь есть дочь.
— Мам, я старалась, — Ольга поставила шарики и села к столу, где уже прочно окопался Пал Палыч.
Сели в четыре. Говорили хорошие тосты — про то, что мама столько пережила, что руки у неё золотые, что она всех вырастила. Валентина Егоровна плакала и вспоминала семьдесят шестой год, чулки, танцы в парке и какого-то Кольку с гармошкой. Нина Павловна тоже плакала. Сергей произнёс тост про женщину, на которой всё держится, и имел в виду мать.
Ирина в это время носила из летней кухни горячее.
— Ир, ну сядь уже, — сказал муж, когда она в четвёртый раз прошла мимо с подносом.
— Сейчас сяду.
Села она в шесть, съела кусок собственного пирога и выпила полбокала вина. Потом стемнело, зажгли гирлянду, Руслан достал колонку, Данька наконец нашёл, где ловит интернет, — на пеньке у забора, — и сидел там как часовой.
В половине десятого Нина Павловна хлопнула в ладоши.
— Ну что, дорогие мои, пора и на боковую. Валечка, ты со мной, я тебе постелила. Пал Палыч на диван. Жанночка с Русланчиком наверх. Данечке я матрасик надула…
За столом стало тихо. Не то чтобы прислушивались — просто всем стало любопытно.
— А мне куда? — спросила Ирина спокойно.
— Ирочка, мы же с тобой всё обсудили, — свекровь развела руками. — Тебе Серёжа такси вызовет. Дома отдохнёшь по-человечески, выспишься на своём матрасе, а завтра к десяти подъедешь, и мы продолжим.
— То есть я поеду домой одна. В десять вечера. За сорок километров.
— Ну а что такого-то? — искренне не поняла Валентина Егоровна. — Такси сейчас безопасное, с приложением.
Ирина посмотрела на мужа.
Он смотрел в тарелку. Там у него оставался кусочек селёдки под шубой, и он его очень внимательно изучал. Взял вилку. Положил вилку.
— Серёж, — сказала она.
— Ир, ну давай не здесь, — тихо ответил он.
Двадцать шесть лет брака, и весь ответ уместился в пять слов.
— Хорошо, — Ирина встала. — Вызывай такси.
— Вот и умница, — выдохнула свекровь. — Я всегда говорила, что Ира у нас разумная.
Машина приехала через двадцать минут. Водитель попросил доплату за ночной тариф и за загородную зону, вышло две тысячи восемьсот. Ирина ехала и смотрела в окно на тёмные посадки. Сзади в багажнике гремели пустые судки — она их забрала автоматически, как всегда забирала. Мыть-то всё равно ей.
Дома было тихо. Она разулась, постояла в прихожей в темноте, потом сварила себе кофе, хотя было почти одиннадцать, и села на кухне.
Плакать не хотелось. Хотелось понять.
Вот я двадцать шесть лет. Вот я на их даче каждую весну, потому что «мама одна не справится». Вот я, когда Нину Павловну положили с желчным, три недели моталась через весь город с судками, потому что Ольга работала, а Серёжа «не умеет с больными». Вот я, когда Кирилл родился, а свекровь сказала: «Ты сама рожала, сама и расти». Вот я на всех этих юбилеях, свадьбах, поминках, всегда с полотенцем на плече.
И вот кровати не хватило.
Утром телефон зазвонил без десяти восемь.
— Ир, ты встала? — Сергей был бодрый и деловой. — Слушай, тут дело такое. Ключ от погреба у тебя в сумке остался, а там вся консервация. Привези. И хлеба возьми буханки четыре, тут завоз только в одиннадцать. И майонеза. И скатерть большую белую из шкафа захвати, а то эту залили.
— Доброе утро, Серёжа.
— А? Ну да, доброе. Так ты когда выедешь?
— А как вы спали?
— Нормально. Пал Палыч храпел, конечно. Ир, ты давай выезжай, они уже про завтрак спрашивают.
— Кто спрашивает?
— Ну все. Мать говорит, ты вчера остатки в летнюю кухню унесла, никто ничего найти не может.
Ирина посмотрела на свои руки. Ноготь она сломала в четверг, когда доставала форму из духовки.
— Серёж, а зачем я поеду?
Пауза.
— В смысле?
— В смысле кровати мне там нет. А сорок километров туда, сорок обратно, и вечером опять такси за три тысячи. Ключ от погреба я через Кирилла передам, он всё равно к бабушке собирался.
— Ты что, обиделась? — в голосе мужа было чистое изумление.
— Я устала.
— Так все устали!
— Все — это кто? Пал Палыч? Он вчера в половине девятого сел и в десять вечера встал.
— Ир, не смешно.
— Мне тоже.
Через восемь минут позвонила свекровь. Без «здравствуй».
— Ирина. Ты что творишь? У нас люди в доме, гости из Волгограда, а ты капризничаешь.
— Я не капризничаю. Я осталась дома, как вы просили.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю. Плохо выглядит. Только выглядит плохо не со вчерашнего вечера, а с апреля.
— Ах, вот ты как заговорила! — свекровь набирала обороты. — Мне семьдесят лет, я одна двоих подняла, я сына тебе отдала…
— Отдали. Спасибо. Только он вчера в тарелку смотрел.
Тут Нина Павловна охнула. Потом захрипела. Потом трубка упала, потом кто-то забегал и закричал «мама, мама!», и связь оборвалась.
Ирина послушала гудки и набрала сына.
— Мам, я в курсе, мне отец написал, — Кирилл говорил спокойно, он вообще всегда был спокойный. — Я туда еду. Ты не дёргайся.
— Кирюш, ей правда плохо?
— Сейчас узнаю.
Перезвонил он через полтора часа.
— Скорая была. Фельдшер сказал: давление сто пятьдесят на девяносто, для семидесяти лет и такого застолья — обычное дело, таблетку под язык и полежать. И ещё сказал, что при её диагнозе таблетки надо пить каждый день, а не когда поругались. Всё, мам. Она уже на веранде чай пьёт с этой Валентиной.
— Понятно.
— Мам… Я вчера не сразу понял, что там было. Мне бабушка сказала, ты сама уехала, голова заболела.
— Ну конечно.
— Я отцу сказал, что это свинство.
— А он?
— А он сказал, чтобы я не лез не в своё дело.
Сергей вернулся в воскресенье вечером. Один, гостей оставил у матери. Разулся, прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Ир, а есть что-нибудь?
Она молча поставила перед ним тарелку.
— Слушай, — сказал он с набитым ртом. — Я с матерью говорил. Она погорячилась, конечно, но и ты хороша.
— В чём?
— Можно было по-другому. Приехать, посидеть, всем улыбнуться. А ты демонстрацию устроила.
— Серёж. Скажи мне честно. Вчера, когда она при всех объявила, что мне ехать домой. Ты о чём думал?
— Я думал, что не надо матери юбилей портить, — не задумываясь ответил он.
— А обо мне ты думал?
— Я думал, что ты взрослый человек и переживёшь одну ночь.
Он даже не понял, что сказал.
— Переживу, — согласилась Ирина. — Я, оказывается, много чего переживу.
— Ну и всё, ну и хорошо. Кстати. Тут такое дело. Они на две недели остаются.
— Кто?
— Валентина с семьёй. У них отпуск, они дальше на море собирались, но передумали. Хотят по нашим местам поездить, монастырь посмотреть, Даньку в цирк сводить.
— Пусть ездят.
— Ну и вот. На даче-то тесно, — он опять уставился в тарелку. — Мать сказала, чтобы они у нас пожили. У нас же трёшка.
Ирина медленно поставила чашку.
— Кто сказал?
— Мать. Она им уже пообещала.
— Она пообещала мою квартиру.
— Нашу, — поправил Сергей.
— Серёж. Мы её брали в ипотеку. Первый взнос — деньги от маминой однушки, которую я после её смерти продала. Ты помнишь?
— Ну зачем ты опять считаешь, как в бухгалтерии.
Ирина потом, из чистого интереса, спросила у Светланы Борисовны — та работала юристом в конторе через дорогу от её работы. Светлана Борисовна выслушала и ответила ровно, без всякого сочувствия в голосе, будто про погоду:
— Наследственные деньги — ваше личное имущество, и вложенная в покупку доля признаётся личной. Но доказывать придётся вам: свидетельство о праве на наследство, договор продажи, выписка по счёту, даты платежей по ипотеке. Это иск о признании доли, экспертиза и минимум полгода. — И добавила: — А вот кого пускать в квартиру жить — тут никаких документов не нужно, тут только ваше слово.
Вторую фразу Ирина запомнила лучше первой.
— Значит, так, — сказала она мужу в понедельник утром. — Гостей я не приму.
— Ты в своём уме? Люди тысячу километров ехали!
— Они ехали к твоей маме. Пусть у мамы и живут.
— Там пять человек и туалет на улице!
— Серёжа. Вот это твоё «пять человек и туалет на улице» — про меня ты вчера почему-то так не переживал. Я тоже человек. И я вчера в половине одиннадцатого ночи ехала одна с незнакомым водителем.
— Он таксист!
— И что? Мне сорок восемь, а не восемнадцать. Мне это не приключение, мне это неприятно.
Сергей открыл рот и закрыл. Об этой стороне вопроса он, похоже, не подумал ни секунды.
— Ну извини, — сказал он наконец. — Но они уже собираются. Валентина Егоровна вещи складывает.
— Пусть складывает обратно.
— Я не могу им это сказать!
— А мне ты сказать смог.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громче. Так он заканчивал разговоры последние лет двадцать.
А Ирине как раз позвонила Люда с работы.
— Ир, слушай, беда. Путёвка горит. Кисловодск, санаторий, десять дней, заезд в среду. Мы с Толиком брали, а ему операцию на плечо назначили, никуда он не поедет. Возврата ноль, только переоформить. Не знаешь, кому надо?
Ирина посмотрела на дверь комнаты, из-за которой шёл футбол.
— Знаю, — сказала она. — Мне надо.
— Тебе? Ты же в жизни одна никуда…
— Вот и пора.
Собралась она за два дня. Купила купальник, которого не покупала лет девять, и панаму, в которой чувствовала себя дурой, но красивой дурой. Написала на бумажке и прилепила на холодильник: где что лежит, как включается стиральная машина, когда передавать показания счётчиков.
Сергей смотрел на её чемодан.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А гости?
— Гости — твои родственники. Принимай.
— Я не умею готовить на семь человек!
— Никто не умеет, — согласилась Ирина. — Просто некоторые двадцать шесть лет делают вид, что это само собой получается.
— Ир, это шантаж.
— Это отпуск, Серёжа. У меня их было три за всю жизнь. И все три — на вашей даче с тяпкой.
Он позвонил ей на второй день.
— Ир, а где у нас большая кастрюля?
— В духовке.
— Почему в духовке?
— Потому что на кухне место кончилось. Ты когда-нибудь открывал духовку?
На третий день:
— Ир, Данька разбил вазу. Хрустальную, от твоей мамы.
— Понятно.
— Ты чего не ругаешься?
— А смысл? Я в Кисловодске.
На пятый день Сергей позвонил другим голосом.
— Ир. Я посчитал. За четыре дня тридцать одна тысяча только на еду. Плюс цирк, плюс монастырь, плюс бензин, они же пешком ходить не хотят, Руслан машину на стоянку загнал. Плюс стиралка потекла, они постельное каждый день стирают.
— Бывает.
— Мать говорит: «Серёженька, ты же мужчина, ты справишься». А сама к ним не едет. У неё, видите ли, давление.
— У неё давление, которое лечится таблетками. Фельдшер объяснял.
— Ир, — Сергей помолчал. — Я тут вчера в час ночи посуду мыл. Один. И как-то подумал.
— Это хорошо, что подумал.
— Ты когда приезжаешь?
— Через пять дней. У меня процедуры.
— Пять дней? Ир, ну я…
— Серёж. Я тут поняла одну вещь. Дело не в кровати.
— А в чём?
— В том, что когда при всех меня вычеркнули из списка живых людей, ты выбрал не поссориться. Это был выбор. Ты просто до сих пор не понял, что выбирал.
Он молчал долго.
— Я не хотел, чтобы мать расстроилась.
— Я знаю. А что расстроюсь я — это как дождь. Идёт и идёт, само пройдёт.
Гости уехали на восьмой день, раньше плана. Валентина Егоровна на прощание сказала Нине Павловне, что у Серёженьки золотое сердце, но хозяйство он ведёт неважно, а жена у него какая-то холодная, даже не приехала повидаться.
Свекровь передала эту фразу Ирине лично, при первой же встрече.
— Вот видишь, какое ты произвела впечатление на родню.
— На родню, которую вы полвека не видели. Переживу.
— Ты стала грубая.
— Я стала отдохнувшая.
В сентябре, когда закрывали дачу, Нина Павловна привычно распределила: Ирочка закатает помидоры, Ирочка перемоет банки, Ирочка снимет занавески.
— Нина Павловна, в субботу я не смогу.
— Как это?
— У меня билеты в театр.
— В какой театр? Осень на дворе, помидоры пропадут!
— Тогда пусть Серёжа закатает. Или Оля.
— У Оли работа!
— У меня тоже работа. Тридцать лет уже.
Сергей стоял рядом.
— Мам, — сказал он. — Ира правда занята. Я закатаю.
— Ты? Ты в жизни банки не держал!
— Значит, подержу.
Он закатал. Три банки взорвались на второй неделе, одна ночью, с грохотом, и Сергей вскочил с криком «стреляют». Но остальные семнадцать стояли как миленькие, и он ими гордился и всем показывал.
В декабре Нина Павловна объявила, что ждёт всех на Новый год у себя и что Валентина Егоровна, возможно, снова приедет, потому что ей очень понравилось, так что надо заранее решить вопрос с местами.
— Мам, — сказал Сергей в трубку, — мы приедем на вечер и уедем домой. Оба.
— Как это оба?
— А вот так. Мы теперь всегда оба.
Он положил телефон и посмотрел на жену.
— Ну? Оценила?
— Оценила, — Ирина налила ему чаю. — Только я тебе одну вещь скажу, а ты не обижайся.
— Ну.
— Я на дачу кровать купила. Себе. Односпальную, с нормальным матрасом. Стоит в мансарде.
— Зачем? Там раскладушки есть.
— Есть. А у меня теперь своя. И я на ней маркером написала.
— Что написала?
— «Ирина».
Сергей поперхнулся чаем и долго кашлял.
— Ну ты даёшь.
— А что делать. В этой семье, оказывается, надо всё подписывать.
