Сообщение из банка Анна прочитала стоя, с ложкой в руке.
«Уважаемый клиент, по вашему кредитному договору образовалась просроченная задолженность». Ниже — пени. Двести четырнадцать рублей.
В кастрюле кипели макароны-звёздочки. Мишка в комнате гудел машинкой, изображая одновременно мотор, сирену и, кажется, взрыв. Списание всегда двадцать шестого. Значит, январский платёж не ушёл.
— Игорь, у нас просрочка по ипотеке. Ты платил?
— А ты как думаешь? — весело спросил он.
Вот это «а ты как думаешь» она потом вспоминала месяцами. Не «ой, забыл». Не «денег нет». Веселье в голосе — будто он держал телефон под рукой и ждал этого звонка.
— Игорь, договор на тебе. Я созаёмщик. Ты вносишь, я тебе половину перевожу, мы так с сентября договорились.
— Мы много о чём договаривались. Например, жить долго и счастливо.
— То есть ты не платишь.
— То есть я не вижу смысла тянуть чужую квартиру.
— Она не чужая. Она наша, пополам. Там ребёнок живёт.
— Ребёнок мой, между прочим, — с достоинством сказал Игорь. — И я о нём как раз и думаю. Слушай внимательно. Банк накрутит пени, потом суд, потом твою двушку выставят на торги. Уйдёт миллионов за пять, залоговое жильё вообще никому не надо. Долг закроют, а нам с тобой — по шапке. Хочешь на улицу с Мишкой? Не хочешь. Поэтому давай по-человечески: ты отказываешься от доли, я тебе триста тысяч, и живи где хочешь. У мамы своей живи.
— Триста тысяч.
— Триста. И то по доброте.
Анна села на табуретку.
— Игорь, квартира стоит семь миллионов.
— Кому она стоит семь? Тебе? Так купи. — Он засмеялся. — Ты бухгалтер, ты цифры любишь. Вот и посчитай: зарплата семьдесят восемь, платёж двадцать три, ребёнок, садик, продукты. Ты эту ипотеку одна не потянешь. Ни-ког-да. Так что подписывай, пока я добрый.
И положил трубку. Первым. Он всегда клал трубку первым — даже когда звонил из магазина спросить, брать ли кефир.
Квартиру они купили в девятнадцатом году. Шестьдесят два метра в Академическом, третий этаж, окна во двор, тополь под балконом. Три миллиона сто. Взнос собирали всей семьёй: родители Анны дали шестьсот, Тамара Ильинична торжественно внесла сто и потом семь лет рассказывала об этом гостям. Ипотека — два четыреста на двадцать лет, платёж двадцать три тысячи.
Мишка родился через два года. Материнский капитал в ипотеку так и не завели: Игорь тогда сказал — «не будем связываться, потом детские доли не выпутаешь». Это был единственный по-настоящему полезный его совет.
Разошлись прошлым летом, из-за девушки из автосалона, где Игорь брал машину в кредит. Анна узнала не из переписки и не от подруг, а от Мишки, который вернулся с прогулки с папой и сообщил: «Мам, а тётя Кристина сказала, что я симпатичный, только толстенький».
Развели за одно заседание, имущество не делили. Игорь тогда сказал: «Живи пока, я не зверь». Анна была ему благодарна. Семь месяцев была благодарна.
— Аня, ты что молчишь? — мама позвонила в девять, как всегда, после программы. — Голос у тебя никакой.
— Игорь перестал платить ипотеку.
Слышно было, как отец на заднем плане спрашивает: «Чего? Чего он?»
— Сиди дома, — сказала мама. — Мы завтра приедем.
Приехали, конечно. Отец в жилетке с карманами, мама с кастрюлей котлет. Сидели на кухне до полуночи и говорили одновременно.
— В суд надо, — говорил отец.
— С чем в суд, пап? Он ничего не нарушил передо мной. Он просто не платит. Долг общий, банку без разницы, кто из нас двоих принесёт деньги.
— То есть он не платит, а спрашивать будут с тебя?
— И с меня, и с него. С обоих. Только он живёт у Кристины на съёмной, ему всё равно, а мы с Мишкой живём здесь.
Мама поставила чашку так, что чай выплеснулся.
— Ну и… — Она поискала слово и не нашла. — Помнишь, на свадьбе его мать сказала: «Мы, конечно, надеялись на другую партию».
— Мам.
— Молчу.
В тот вечер Анна открыла свою же таблицу, в которую два года не заглядывала. Семьдесят восемь тысяч на руки. Садик, кружок, коммуналка, продукты, куртка — из куртки Мишка вырастает быстрее, чем она успевает сдать её в чистку. Платёж двадцать три тысячи. Оставалось около тридцати на двоих в месяц.
Она посчитала три раза. Потом погасила январскую просрочку с пенями и внесла февральский платёж целиком. Со своей карты. И спала после этого лучше, чем все предыдущие ночи.
А в марте к ней приехал Виктор Павлович.
Позвонил в дверь в субботу утром, без предупреждения. Большой, в куртке-аляске, лет пятидесяти пяти, папка под мышкой. Показал удостоверение: служба взыскания, отдел проблемной задолженности.
— Пустите или через дверь разговаривать будем? Мне всё равно, я привык.
Анна пустила. Мишка выглянул из комнаты, посмотрел на гостя и на всякий случай спросил:
— Вы доктор?
— Хуже, — сказал Виктор Павлович. — Я из банка.
Он сел на кухне, отказался от чая, потом согласился. Разложил бумаги.
— Значит, так. Заёмщик Абакумов Игорь Леонидович, созаёмщик — вы. Была просрочка, вы её закрыли. Дальше объясняю на всякий случай, что бывает, если не закрывать. Мы идём в суд, обращаем взыскание на предмет залога, и тут никакие разговоры про единственное жильё не работают: ипотечную квартиру продают, ребёнок в ней или не ребёнок. Уйдёт она процентов на двадцать-тридцать ниже рынка. Из денег — сначала долг, потом пени, потом судебные расходы, потом исполнительский сбор. Что останется — пополам. Может, по четыреста тысяч на человека. Я двадцать лет в приставах отработал, я эти акты своей рукой писал.
— Он именно на это и рассчитывает, — сказала Анна.
— Кто?
— Бывший муж. Он мне сказал: квартиру продадут за копейки, поэтому отдай долю сейчас за триста тысяч и уходи.
Виктор Павлович поднял голову. Первый раз посмотрел ей в глаза, а не в бумаги.
— Так. Ещё раз, медленно.
Анна рассказала. Про «а ты как думаешь», про «ты одна не потянешь». Он слушал, не перебивая, и вертел в пальцах чайную ложку.
— Февральский платёж кто внёс?
— Я. Целиком. И январскую просрочку тоже.
— С какой карты?
— Со своей. Вот.
Он долго смотрел на чек в телефоне. Потом обвёл взглядом кухню: наклейки с динозаврами на холодильнике, детский рисунок под магнитом — три фигуры, одна зачем-то зелёная, — стопку выглаженного белья на стуле.
— Бухгалтер?
— Бухгалтер.
— Значит, считать умеете. — Он отодвинул чашку. — Анна Сергеевна, я вам скажу три вещи, а вы сделаете вид, что я вам ничего не советовал. Я из взыскания, моя задача — вернуть банку деньги. Никакой я вам не адвокат.
— Хорошо.
— Первое. Платите весь платёж сами. Каждый месяц, до копейки, со своего счёта. Не наличными в терминале, не с мамино́й карты. Все чеки — в отдельную папку, бумажную, и себе на почту дублируйте.
— Банку же неважно, кто платит.
— Банку неважно. Суду важно. Вы с ним солидарные должники: банк вправе требовать всю сумму с любого из вас. Но если платит один, у него возникает право требовать с другого его половину. Регресс называется, статья триста двадцать пятая Гражданского кодекса. Каждый ваш платёж — это одиннадцать с половиной тысяч его долга перед вами. Юрист вам то же самое скажет, только за две тысячи.
Анна записывала в блокнот, в котором обычно было «творог, хлеб, колготки Мишке».
— Второе. От доли не отказывайтесь. Никогда. Ни за триста, ни за пятьсот. Отказ — это конец разговора, а не начало.
— А третье?
Он помолчал.
— Третье. Есть процедура: вывод созаёмщика. По сути перевод долга, и он возможен только с согласия банка — сами вы это между собой не решите. Мы её не рекламируем, потому что муторно. Но если банк видит, что человек девять-десять месяцев тянет платежи без единой просрочки, доход подтверждён, долговая нагрузка проходит — комитет вполне может оставить в договоре вас одну. Заявление, справки, оценка. Долго. Но реально.
— И тогда квартира…
— Тогда квартира ваша целиком. Но только если вы к тому моменту решите вопрос с его половиной. По согласию, по соглашению, через суд — как хотите. Банк в это не вмешивается. — Он встал, тяжело, придерживаясь за стол. — И, Анна Сергеевна. Он вам ещё что-нибудь принесёт подписать. Такие всегда приносят. Не подписывайте сразу. Сфотографируйте и покажите нотариусу. Любому. Полчаса и полторы тысячи рублей.
В дверях обернулся:
— Половина таких историй кончается торгами просто потому, что человек складывает руки и ждёт. Не складывайте.
Она не сложила.
Март — заплатила. Апрель — заплатила. В мае полетел бойлер, и она две недели грела воду в кастрюле, но заплатила. Взяла подработку: вела отчётность трём ИП, сидела до двух ночи, плюс восемнадцать тысяч. В июне Мишку посадили на карантин, и она работала из дома под «мама, посмотри», «мама, а почему», «мама, а давай». Заплатила.
Папка распухала. Чеки, чеки, чеки. Она их нумеровала — привычка.
Игорь звонил раз в три недели. Всегда с новой интонацией: то усталой, то насмешливой, то с попыткой ласки.
— Анют, ну ты подумала?
— Подумала. Я плачу ипотеку. Каждый месяц. Полностью.
Пауза.
— Из каких денег?
— Из своих.
— Врёшь.
— Зайди в приложение, ты же заёмщик. Тебе всё видно.
Он зашёл. Судя по тому, что следующий звонок был через сорок минут, зрелище ему не понравилось.
— Ты понимаешь, что дуру из себя делаешь? Ты платишь по моей ипотеке за мою половину!
— За нашу.
— Ты будешь горбатиться, а квартира всё равно пополам!
— Может быть, — сказала Анна и положила трубку первой.
Стояла потом минуту с телефоном в руке и слушала, как колотится сердце.
— Мам, ты чего смеёшься? — крикнул Мишка из комнаты.
— Ничего, зайчик.
В августе Игорь приехал сам. С папкой, в новой рубашке, довольный.
— Всё, Аня, хватит воевать, — заявил с порога. — Я подумал, с людьми посоветовался. Давай по-нормальному. Соглашение о разделе имущества, у нотариуса. Чтобы честно.
— Покажи.
Он выложил проект. Анна читала медленно, как читает договоры человек, который двенадцать лет читает договоры.
«Квартира по адресу… переходит в единоличную собственность Абакумова Игоря Леонидовича. Абакумова Анна Сергеевна получает компенсацию в размере 300 000 рублей».
А выше — строчка, от которой у неё на секунду остановилось дыхание.
«Стороны определили стоимость указанной квартиры в размере 1 400 000 (один миллион четыреста тысяч) рублей».
— Игорь. Тут написано, что квартира стоит миллион четыреста.
— Ну да. — Он махнул рукой. — Это специально. У нотариуса тариф процентом от суммы считается. Напишешь семь миллионов — там такие деньги отдавать, с ума сойти. А напишем поменьше — тариф копеечный, всем хорошо. Это техническая цифра. Формальность.
— Формальность.
— Все так делают. И вообще, ты мне спасибо скажи: мог бы вообще ничего не платить, а я тебе триста тысяч живыми деньгами.
— Триста? Даже по твоей цифре моя половина — семьсот.
— Ань, ну не мелочись. — Он придвинулся. — Ты на себя посмотри, ты за полгода на десять лет постарела. Зачем тебе это? Возьмёшь триста, снимешь однушку в Пионерском. Мишке даже лучше, там школа хорошая.
— А ты сюда с Кристиной.
Он даже не смутился.
— Это уже не твоё дело.
— Оставь документ. Мне надо посчитать.
— Считай! — обрадовался Игорь. — Ты у нас считать любишь.
Он ушёл, хлопнув дверью — как хлопают люди, уверенные, что дверь их ещё пустит.
Анна сфотографировала все три страницы. Заварила чай. Потом пять минут смотрела на строчку про миллион четыреста и сказала вслух, в пустую кухню:
— Стороны определили. Стороны.
Нотариус, женщина в очках на цепочке, посмотрела проект и произнесла три фразы, за которые Анна была ей благодарна до конца жизни:
— Соглашение о разделе имущества супругов, в том числе бывших, удостоверяется нотариально, и стоимость стороны действительно определяют сами — это их воля, никто её за них не назначает. Кому переходит доля и кто кому платит компенсацию — тоже исключительно вопрос договорённости, мне безразлично, кто из вас продаёт, а кто покупает. Но квартира в залоге, поэтому потребуется письменное согласие банка на переход доли, без него Росреестр ничего не зарегистрирует.
— То есть можно зеркально? Та же цена, но доля переходит мне, а компенсацию плачу я?
— Можно. Если он подпишет.
Анна вышла на улицу, села на лавочку у поликлиники и позвонила Виктору Павловичу. Он выслушал и хмыкнул.
— Миллион четыреста, значит. Его половина — семьсот. По его собственной цифре, которую он сам придумал, чтобы на тарифе сэкономить.
— Да.
— А теперь считайте дальше, вы же бухгалтер.
— Девять платежей по двадцать три. Двести семь тысяч, его половина — сто три пятьсот. Плюс пени, которые я гасила, — четыре восемьсот. Сто восемь тысяч триста.
— Заводите зачётом отдельным пунктом, нотариус впишет. И заявление на вывод созаёмщика подавайте на этой неделе, я скажу, какие справки нужны, чтобы комитет не завернул.
— На руки ему выходит пятьсот девяносто одна тысяча семьсот.
У Анны такой суммы, разумеется, не было. У Анны было тридцать пять тысяч на карте.
Родители приехали в тот же вечер. Отец выложил на стол паспорт и СНИЛС.
— Оформим на меня. История чистая, пенсия, я на заводе ещё полставки. Двести дадут.
— Пап, не надо.
— Аня.
— Пап, это же моё…
— Это квартира моего внука. — Отец посмотрел на неё поверх очков. — Ты меня спрашивать будешь?
Мама молча достала книжку по вкладу.
— Тут девяносто. Мы на забор для дачи собирали. Забор постоит, он и так стоит криво, но стоит.
Свои триста Анна взяла потребительским кредитом. Когда менеджер назвала ставку, она переспросила — решила, что ослышалась. Не ослышалась. Итого шестьсот двадцать пять: пятьсот девяносто одна семьсот компенсация, девятнадцать тысяч нотариусу, пошлина за регистрацию. Оставалось меньше десяти тысяч.
Заявление о выводе созаёмщика банк рассматривал шесть недель. Анна выучила наизусть телефон отдела ипотечного сопровождения и похудела на четыре килограмма. Одобрили в конце сентября: восемь месяцев без просрочек, справка о доходах, договоры на подработку, отец поручителем.
Потом она позвонила Игорю.
— Я подумала. Давай оформлять.
— Наконец-то! Умница. Я на четверг запишусь.
— Уже записано. На четверг, на одиннадцать. Я одну правку внесла.
— Какую?
— Направление. Твоя доля переходит мне, компенсацию плачу я. Цена та же, которую ты вписал: миллион четыреста. Значит, тебе семьсот. Минус то, что я внесла за тебя в банк за девять месяцев, — сто восемь тысяч триста, все чеки есть, идёт зачётом. К выплате пятьсот девяносто одна тысяча семьсот, перевод на твой счёт в день сделки. И ипотека уходит с тебя целиком, банк уже согласовал. Ты больше никому ничего не должен, история чистая.
Тишина была такая долгая, что Анна дважды посмотрела, не сбросился ли звонок.
— У тебя нет шестисот тысяч.
— Есть.
— Откуда?
— Кредит. Родители помогли.
— Ты… — Он засмеялся, но неровно. — Ты понимаешь, что ты идиотка? Ты за эти деньги покупаешь полквартиры в ипотеке, которую тебе ещё тринадцать лет тянуть!
— Понимаю.
И тут он сделал то, чего она, честно говоря, не ожидала. Через два дня согласился.
Она потом много раз это обдумывала. Он сам себе поверил. Девять месяцев рассказывал — Кристине, матери, себе, — что залоговая двушка на окраине это гроши, что торги, что квартира — камень на шее. Так старательно пугал этим Анну, что напугал себя. А ещё горел платёж за машину, и Кристина хотела свадьбу, и мать требовала денег на зубы. Шестьсот тысяч в четверг выглядели как спасение.
У нотариуса он был в той же рубашке и всё время смотрел в телефон. Расписался в четырёх местах, проверил зачисление, кивнул.
— Ну вот, — сказал в коридоре почти дружелюбно. — Разошлись как люди. Только не приходи потом плакать, что не справляешься.
— Не приду.
— Мишку в субботу возьму.
— Возьми.
В субботу он не приехал.
Гром случился через две недели. Соседка из дома напротив выставила такую же двушку за семь двести и продала за семь. Кристина об этом узнала раньше Игоря.
Телефон зазвонил в половине двенадцатого ночи.
— ТЫ МЕНЯ ОБОКРАЛА! — заорал он так, что Анна отдёрнула трубку от уха. — Семь миллионов! Семь!
— Игорь, тише, Мишка спит. И считай нормально. Из семи вычти остаток долга — два миллиона. Пополам — два с половиной. Столько стоила твоя доля.
— И ты мне за неё пятьсот девяносто!
— Цену в соглашении писал ты. Своей рукой. Чтобы на тарифе сэкономить. Ты сам мне объяснял, что это формальность.
— Это… это нечестно!
— Это нечестно, — согласилась она. — Только придумал это ты, не я. И заметь: ты мне за мою половину предлагал триста и улицу. Я тебе заплатила семьсот минус твой же долг.
— Я в суд подам! Я оспорю!
— Подавай. У меня папка чеков за девять месяцев, соглашение у нотариуса, согласие банка. И записи, где ты предлагаешь мне триста тысяч.
Он захлебнулся. А потом сказал то, что говорят, когда сказать больше нечего:
— Аня. Я отец твоего ребёнка!
Анна посмотрела на дверь детской, из-под которой светила лампа-звёздочка. Восемь месяцев без алиментов, потому что «я на квартиру не претендую — считай, это алименты». Дни рождения по телефону. Аквапарк, обещанный и отменённый три раза.
— Вспомнил, — сказала она. — Молодец.
И положила трубку.
Через неделю позвонила Тамара Ильинична.
— Анна, я всегда знала, что ты расчётливая. Мой сын остался ни с чем!
— Ваш сын остался с шестьюстами тысячами, без ипотеки и без долгов. А мы с Мишкой — с ипотекой на тринадцать лет. Кому из нас не повезло?
— Ты его на улицу выставила!
— Он на улице? Вы же сами мне в мае звонили, хвалились, какая у них с Кристиной квартира красивая.
Трубка помолчала и спросила неожиданно человеческим голосом:
— Мишку-то привезёшь в выходные?
— Привезу. Вы бабушка, вас никто не отменял.
Заявление на алименты Анна подала в ноябре. Судебный приказ пришёл быстро — четверть дохода, официального. Игорь позвонил один раз, сказал: «Ну ты вообще», — и больше не звонил.
А в ноябре она содрала в детской старые обои с зайцами, которые Мишка перерос года три назад, и поклеила новые, с планетами. Обои взяла по акции, семьсот сорок рублей рулон, четыре рулона. Клеили в субботу с отцом, мама варила суп, Мишка бегал по коридору с валиком и оставил на паркете три сатурна.
— Ровно? — спросила Анна, отойдя к двери.
— На два миллиметра увело, — сказал отец. — Но это только я вижу.
— Значит, ровно.
Виктору Павловичу она написала коротко, потому что не знала, как принято: «Всё оформили. Квартира моя целиком. Спасибо вам». Он ответил через час: «Платите вовремя. Больше от вас ничего не требуется». И через десять минут второе: «Бумажную папку не выбрасывайте. Никогда».
Вечером они с Мишкой лежали на новом коврике и смотрели на потолок, куда Анна наклеила светящиеся звёзды.
— Мам, а это наша комната?
— Наша.
— А папа тут будет жить?
— Нет. Папа живёт в другом месте. Но он твой папа, это не меняется.
Мишка подумал.
— А ты никуда не уедешь?
— Никуда. Мы дома.
Она лежала и считала в голове, по привычке: платёж двадцать три, свой кредит, отцовский, садик, зимние ботинки. Тринадцать лет. Первые три будет очень тяжело.
Ей потом сказали: повезло, дурак попался, сам себе цену занизил. Анна не спорила. Хотя девять месяцев ей каждое двадцать шестое число хотелось всё бросить и взять триста тысяч.
