Телефон у Дениса всегда лежал на зарядке в коридоре, на тумбочке, экраном вверх. Я тысячу раз проходила мимо и ни разу в него не заглядывала, вот честно. А тут иду с сушилкой, руки заняты полотенцами, и экран загорается.
«Оль».
«Всем написала, нас будет 22. Скажи Свете, чтобы столы сдвинули».
Я стояла с этими полотенцами, как дура, и перечитывала. Двадцать два. У меня договор на двенадцать. Двенадцать персон, зал на первом этаже, кафе «Кураж» на Вавилова, суббота, шесть вечера. Депозит двадцать тысяч ушёл с моей карты ещё в июне, я даже чек в папку положила, потому что я такой человек — у меня всё в папке.
Юбилей у свёкра. Семьдесят лет Петру Васильевичу. Хороший, между прочим, дед, тихий, всю жизнь на заводе, потом сторожем, и за двадцать лет, что я в этой семье, он мне ни одного плохого слова не сказал. Ни одного. Он вообще мало говорит.
Организовывала я. Само собой я. У нас в семье как: если надо позвонить, договориться, сравнить цены, внести предоплату и потом ещё три раза уточнить, будет ли лёд для напитков, — это Света. Потому что Света бухгалтер-расчётчик на мясокомбинате, Света умеет считать, у Светы терпение.
Денис вышел из ванной, вытирая голову.
— Ден, а что за двадцать два?
— Где двадцать два?
— У тебя Оля пишет. Нас будет двадцать два человека.
Он взял телефон, посмотрел. И у него сделалось такое лицо, будто я подглядела что-то очень личное.
— Ну а чего ты хотела, Свет. Отцу семьдесят. Родня же.
— У меня договор на двенадцать. Я тебе его показывала. Ты его даже читал, кивал.
— Так сдвинут столы и всё. Там зал большой, я видел.
— Денис. Зал большой, а меню на двенадцать человек. Это не столы двигать, это еда. Двенадцать порций горячего, двенадцать салатов, двенадцать приборов.
— Ну доложат.
— За чей счёт доложат?
Он повесил полотенце на спинку стула, хотя знает, что я это ненавижу, и сказал спокойно, как человек, который давно всё решил и просто ждал момента:
— Свет, разберёмся. И вот ещё что. Твоей матери в жару тяжело, пусть дома посидит. Мы потом отдельно с ней посидим, в августе, когда спадёт.
Я даже не сразу поняла, что он сказал. То есть слова слышу, а смысл до меня доходит с задержкой, как эхо.
— В какую жару?
— Нормальную. Тридцать восемь обещают. Ей шестьдесят семь, она давление меряет по три раза в день, а там духота, народ, шум. Ну зачем ей?
— Денис, банкет в помещении. Там кондиционеры. Я специально спрашивала, работают ли они, потому что я знаю, какой у нас июль.
— И Маринку твою не надо. С мужем. Нас и так много.
Вот тут я села. Прямо на табуретку в коридоре, с сушилкой в руках.
— Стой. Вас будет двадцать два. Двадцать два — это ваши. А моя мама и моя сестра — это «нас и так много»?
— Свет, ну это отец мой. Юбилей его. Твоя мама его один раз в жизни видела, на Артёмкиной регистрации.
— Она полтора месяца ждала. Она платье купила.
— Какое платье?
— Синее. С воротником. Восемь тысяч отдала со своей пенсии, я ей говорила — мам, не надо, я тебе куплю, она — нет, я сама.
Он пожал плечами.
— Ну вернёт. Бирку пусть не срезает.
Знаете, что самое противное? Что он это сказал без злости. Абсолютно без злости. Так говорят «купи хлеба по дороге».
Про платье надо отдельно.
Мама живёт на Западном, в однушке, одна, с две тысячи одиннадцатого, как отца не стало. Однушка её, своя, приватизированная ещё тогда, когда всё это приватизировали. Она в ней всё вылизывает, у неё полы блестят, у неё на кухне занавеска новая каждые два года.
И вот в июне я к ней приехала, а она мне:
— Светочка, я тут в «Гулливере» была.
— И?
— Ты только не ругайся.
Достаёт из шкафа пакет. Платье синее, лёгкое, с белым воротничком, аккуратное такое, как учительница младших классов на первое сентября.
— Мам.
— Ну а что, я на люди последний раз выходила на твой сорокалетний. И то в кофте этой, серой. Неудобно же, юбилей у человека, круглая дата, все нарядные будут.
— Красивое.
— Правда? — и она так обрадовалась, что мне стало неловко. — Я его померила и думаю: ну надо же, как барыня. Туфли надену те, бежевые, они разношенные, я в них до пяти часов достою.
Она полтора месяца жила этим вечером. Спрашивала, будет ли музыка. Спрашивала, надо ли Петру Васильевичу что-то подарить отдельно от нас, или мы общим конвертом. Купила ему всё-таки отдельно термос, хороший, потому что «мужчина, дача, ему пригодится».
И вот я теперь должна ей позвонить и сказать: мам, тебе в жару тяжело.
Я не позвонила. Я поехала на Северный.
На Северном у свекрови дом. Ну как дом — половина дома, с двором, виноград над двором, летняя кухня. Там же и Оля живёт со своим Толиком и с Кириллом, ему двадцать два. Все вместе, одной кучей, и всегда так было.
Приехала я в четверг. Раиса Фёдоровна сидела в тенёчке и чистила абрикосы.
— О, Светка. Ты вовремя, поможешь.
— Раиса Фёдоровна, я по делу. По субботе.
— А что по субботе? Всё же решено.
— У меня договор на двенадцать. Оля пишет, что будет двадцать два.
— Ну и слава богу, что двадцать два. Отцу приятно будет. Ты представляешь, если бы пришло пять человек? Позор на всю улицу.
— Я не про позор. Я про деньги. Десять человек сверху — это ещё тридцать восемь тысяч. Я вчера звонила администратору, специально уточнила. По банкетному меню три восемьсот с человека.
Она отложила нож.
— Свет. Ну ты вот всегда так.
— Как?
— С цифрами. Праздник же. Люди придут, посидят, порадуются, а ты — три восемьсот.
— Так а платить кто будет? Я уже сорок шесть отдала. Из отпускных, между прочим. Я отпуск взяла и отпускные положила в этот банкет.
— Никто тебя не заставлял. Мы тебя просили? Мы тебя не просили. Ты сама вызвалась.
Это вообще отдельный жанр. Я сама вызвалась. Ага. Я сама вызвалась, потому что в апреле на Пасху Раиса Фёдоровна сказала при всех: «Отцу семьдесят в июле, а собраться негде, у нас во дворе жарко, а в кафе дорого». И посмотрела на меня. И все посмотрели на меня. И я сказала: ладно, я найду кафе.
— Хорошо, — говорю. — Тогда давайте так. Двенадцать — на мне, я уже заплатила. Остальные десять — пусть скинутся те, кто их привёл. По три восемьсот с человека, это же не мне в карман, это в кафе.
— Ой, Свет, ну кто тебе что скинет. Люди приходят на юбилей, а ты с них будешь брать деньги за вход? Как в цирк?
Тут она полезла в сумку — сумка у неё такая, клеёнчатая, с базара, вечно набитая. Полезла и говорит:
— Достань там кошелёк, Кириллу на маршрутку дам, а то он без копейки поехал.
Я запустила руку и вместе с кошельком вытянула тетрадь. Общую, в клетку, в обложке. Старую, замусоленную по углам.
Она бы, наверное, и не заметила, но тетрадь раскрылась в воздухе, и я увидела страницу. И поля. И почерк.
«8 марта. Денис — 3000. Оля — 2000 (подчёркнуто дважды). Толик — мангал, уголь. Гена — 1000».
Я перевернула страницу. «Новый год. Денис — 5000, продукты на 2400. Оля — салаты, торт (свой, пекла сама!)». Восклицательный знак её рукой.
Дальше — юбилей Толика. Дальше — поминки по бабе Нюре. Дальше — «Кирилл, поступление».
Я листала и искала себя. Меня там не было. Нигде. Ни одной строчки «Света». Всё, что я переводила с карты — а я переводила, у меня в приложении история за пять лет, — всё записано как «Денис». Денис, у которого зарплата серая, который отдаёт мне на ипотеку, когда рейсы есть, и не отдаёт, когда рейсов нет.
Денис — 3000. Денис — 5000. Денис — 7500 на памятник.
А Оля — две тысячи. И подчёркнуто. Дважды.
— Раиса Фёдоровна, а это что?
Она забрала тетрадь спокойно, без всякого смущения. Ни капли.
— Это моё. Я записываю, чтобы порядок был. Кто что внёс. Чтобы потом не было разговоров.
— А почему тут нет меня?
— Так ты же жена Дениса. Семья одна. Что он, что ты.
— А Толик тогда почему отдельно? Он тоже муж Оли. Тоже семья одна.
Она посмотрела на меня так, будто я спросила глупость, на которую даже отвечать неприлично.
— Оля — дочь. А ты — сноха.
Вот и весь бухучёт. Двадцать лет в одной ведомости, а в тетрадке меня нет.
Оля приехала вечером ко мне сама. Прямо домой, на Александровку. Поднялась, села на кухне, отказалась от чая, положила локти на стол.
— Мать говорит, ты скандалишь.
— Я не скандалю. Я говорю, что на двенадцать человек оплачено двенадцать порций.
— Свет, ну ты вообще слышишь себя? Порции. Ты про отца хоть раз подумала?
— Я про него полтора месяца думаю. Я меню под него подбирала, я узнавала, есть ли что-то не острое, потому что ему нельзя острое. Я торт выбирала, медовик, потому что он медовик любит, а не эти ваши с кремом.
— Вот! — она подняла палец, как учительница. — Вот! Ты бухгалтер, тебе лишь бы посчитать. Всё у тебя по бумажке. Это отец наш, а не твой.
Я помолчала. Реально помолчала, несколько секунд, потому что если бы я сразу открыла рот, я бы сказала что-нибудь такое, после чего не разговаривают.
— Оль. Раз он ваш, а не мой — почему платит не ваш кто-нибудь, а я?
— Так ты же лучше зарабатываешь.
— Я зарабатываю пятьдесят восемь. У тебя муж на автомойке, у тебя сын на СТО, ты сама в детском саду. Вас четверо работающих в одном доме, и вы за квартиру не платите, потому что дом свой.
— Ой, начала считать чужие деньги.
— Я не чужие. Я свои. Я сорок шесть тысяч отдала.
— Ну так никто тебя не заставлял, — и опять эта фраза, слово в слово, как у матери, как будто они её вместе выучили. — И вообще, Денис сказал, что твою маму не будет. Это правильно. Ей тяжело, и вообще она нам никто.
— Кто?
— Ну сватья. Ну что она там будет сидеть, скучать? Она отца видела один раз.
— Она ему термос купила.
Оля засмеялась. Не зло — весело. Ей было по-настоящему смешно.
— Термос! Господи. Ну передай через Дениса.
В пятницу я позвонила в кафе и говорила с администратором. Кристина, молодая, лет двадцать восемь, голос как у стюардессы.
— Светлана Юрьевна, я вас поняла. Смотрите: по договору у нас двенадцать персон, депозит внесён. Если гостей будет больше, доплата за каждого по банкетному меню, три восемьсот, вносит заказчик до подачи горячего. Заказчик — вы. Мы не вправе брать деньги с гостей.
— Кристина, а если я не внесу?
— Тогда мы обслуживаем двенадцать человек. Стулья поставим, конечно, если место позволит, но приборы и блюда — на двенадцать.
— Скажите, а вы это сможете при всех сказать? Вслух?
Пауза.
— Если понадобится — скажу. Мы обычно стараемся без этого.
Я после этого разговора позвонила Денису. Он был в рейсе, на Таганрог.
— Ден, я разговаривала с администратором. Слушай внимательно. Доплата — тридцать восемь тысяч. Я её не вношу. У меня нет. У меня отпускные кончились, у меня двадцать восьмого ипотека.
— Ну решим на месте.
— Нет, Денис. Не на месте. Позвони Оле сейчас и скажи, чтобы обзвонила людей. Либо они скидываются, либо не приходят.
— Я не буду родне говорить, чтобы они не приходили к отцу на семьдесят лет.
— А маме моей ты сказал легко.
Он помолчал в трубку, я слышала, как у него там радио бубнит.
— Свет, ну не начинай. Ты всё в одну кучу.
И положил трубку. Сказал, что въезжает на пост.
Маме я позвонила в пятницу вечером. Долго не могла начать.
— Мам, тут такое дело. Их будет много, человек двадцать с лишним, и там теснота будет.
— Так я и не займу много места, — сказала она сразу, и по голосу я поняла, что она всё поняла ещё до того, как я договорила. — Светочка, если неудобно, я не поеду.
— Нет. Ты поедешь. Ты приглашена. Я тебя приглашаю.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, деточка, не нервничай.
Суббота.
Я приехала в пять, чтобы проверить зал. Всё было нормально: столы накрыты, скатерти белые, салфетки веером, на возвышении шарики и растяжка «С юбилеем!». Кристина ходила с планшетом.
В восемнадцать ноль-ноль начали заходить.
Сначала Пётр Васильевич в костюме, при галстуке, — он в галстуке раза три в жизни был. Раиса Фёдоровна под руку. Потом Оля с Толиком, Кирилл. Потом дядя Гена. Потом ещё какая-то женщина, которую я не знала, с мужем. Потом соседи с Северного, трое. Потом двоюродная сестра Раисы Фёдоровны из Батайска, с дочкой и с внуком лет восьми. Потом ещё двое.
Я стояла и считала. Профдеформация, что вы хотите. Двадцать два. Ровно двадцать два, Оля не соврала.
И в дверях появилась моя мама. В своей серой кофте и в юбке, в которой она в поликлинику ходит. И Маринка с Игорем за ней.
— Мам, а платье?
— Да ну его, — сказала она бодро. — Жарко в нём. Я в этом лучше.
Она соврала. Я это поняла сразу, но переспрашивать не стала.
Кристина подошла ко мне и сказала негромко:
— Светлана Юрьевна, у нас двенадцать посадочных по договору. Сейчас в зале двадцать пять человек.
— Двадцать пять?
— С вами, с супругом и с сыном.
Раиса Фёдоровна уже рассаживала народ. Командовала. «Гена, сюда. Валя, ты с краю. Мальчика к торцу посадите». Стульев не хватало, Толик пошёл таскать стулья из соседнего зала, никого не спросив.
И мама моя стояла в фойе. И Марина с Игорем стояли в фойе. Их просто никто не позвал за стол. Не выгнали — нет, что вы, никто никого не выгонял. Просто места заканчивались раньше, чем доходила очередь до них.
Я подошла.
— Мам, иди сюда, я тебе место освобожу.
— Светочка, не суетись, я постою.
Вот тут Кристина сказала. Громко. Так, что стих даже ребёнок.
— Уважаемые гости! По договору банкет рассчитан на двенадцать персон. Все, кто сверх двенадцати, — доплата три тысячи восемьсот рублей за человека, вносится заказчиком. Заказчик — Светлана Юрьевна. Без оплаты мы накрываем на двенадцать.
Тишина была секунды три. А потом все повернулись ко мне.
Двадцать пять человек и все на меня.
— Свет, ну ты чего, — сказал Толик со стулом в руках. — Ну заплати, потом разберёмся.
— Нет.
— Что «нет»? — Оля встала.
— Нет — это нет. Я внесла за двенадцать. Сорок шесть тысяч. Из отпускных. Больше у меня нет.
— У неё ипотека, — вставил Денис зачем-то, и я даже на секунду подумала, что он на моей стороне. Он не был. Он это сказал так, будто извинялся за меня перед ними.
— Так пускай родня скинется, — сказала я. — Нас двадцать пять. Тридцать восемь тысяч на десять семей — по три восемьсот. Это ужин в кафе, нормальная цена.
Раиса Фёдоровна поднялась во весь рост.
— Люди пришли на юбилей, а с них деньги требуют! Такого сроду не было! Петя, ты слышишь?
Пётр Васильевич сидел во главе стола, в галстуке, и смотрел в тарелку. Тарелка была пустая, там ещё ничего не подали.
— Я не требую. Я предлагаю разделить.
— Позорище, — сказала двоюродная сестра из Батайска. — Я за сто километров ехала.
— Так а я вас звала? — не выдержала я. — Вас в списке не было. Я список отдавала в мае. Двенадцать фамилий.
— Ты слышишь, как она разговаривает? — Оля повернулась к брату. — Денис, ты слышишь?
Денис молчал.
Стояли минут пятнадцать. Реально пятнадцать минут, я потом смотрела время, потому что мне на телефон пришло уведомление, и я запомнила.
Пятнадцать минут двадцать пять человек стояли и сидели в зале, где на белых скатертях остывали двенадцать салатов, и никто ничего не ел, и официанты ходили вдоль стены, не зная, куда себя деть.
Потом Раиса Фёдоровна взяла сумку.
— Всё. Пошли отсюда. Напротив шашлычная, там нормальные люди, там с тебя за стул денег не берут. Петя, вставай.
Пётр Васильевич не встал.
— Петя!
— Я посижу, — сказал он.
И всё. Больше он за вечер не сказал вообще ничего. Ни слова, честное слово. Семьдесят лет человеку.
Ушло одиннадцать человек. Осталось четырнадцать: свёкор, мы с Денисом, Артём наш, дядя Гена, соседи с Северного — они постеснялись уходить, — мама, Маринка с Игорем и ещё пара человек, которые, по-моему, вообще не поняли, что произошло.
Кристина накрыла на четырнадцать и лишние две порции нам записала как доплату, семь шестьсот, я внесла. Вот эти семь шестьсот я внесла. Не тридцать восемь.
А дальше был самый плохой час в моей жизни.
Моя мама весь вечер извинялась перед официантами.
Не передо мной. Не перед свёкром. Перед официантами.
— Деточка, вы простите нас, пожалуйста. Мы не хотели, чтобы так.
— Женщина, всё нормально, у нас такое бывает.
— Нет, ну правда неудобно, вы старались, вон как красиво всё поставили, а мы вам тут.
Она это говорила каждому, кто подходил. Официанту Саше, официантке Даше, Кристине, потом снова Саше. И салфетки складывала. Потом начала тарелки сдвигать, помогать убирать, её остановили, она села, а через пять минут опять встала.
В серой кофте своей.
А потом подошла ко мне и шёпотом:
— Свет, а можно я поеду? Голова что-то.
— Мам, посиди, торт же.
— Да я не хочу сладкого.
Игорь повёз их с Маринкой. Она даже с Петром Васильевичем попрощалась — подошла, пожала ему руку двумя руками и сказала «здоровья вам, Пётр Васильевич, простите нас». Вот за что она у него прощения просила, а?
Торт нам не подали. Кристина спросила, выносить ли, а я сказала: не надо, перенесите на упаковку, я заберу. А потом и не забрала, уехала без него. Оставила.
Домой мы ехали молча. Артём на заднем сиденье в наушниках, восемнадцать лет, он вообще старается в это не влезать. Уже в лифте Денис сказал:
— Ну ты и устроила.
— Я?
— Могла бы один раз промолчать. Тридцать восемь тысяч. Взяла бы в рассрочку, потом бы отдали.
— Кто бы отдал?
— Ну кто-нибудь.
Через день, в понедельник, я заказала торт.
Сама не знаю зачем. Проснулась в шесть, лежала и думала про то, как он сидел в галстуке над пустой тарелкой. И позвонила в «Кураж», спросила, могут ли они испечь тот самый медовик, четыре килограмма, из банкетного меню, и отправить курьером на Северный. Сказали — можем, четыре восемьсот плюс доставка.
Я оплатила и написала адрес. Записку не стала. Не придумала, что там писать. «Простите» — за что? «С юбилеем» — юбилей прошёл. Ничего не написала.
Он позвонил вечером.
— Алло.
— Пётр Васильевич?
И молчит. Я слышу, что он дышит, что у них там телевизор бубнит, что Оля что-то говорит в глубине дома. Секунд десять молчит. Я уже думала, случайно нажал.
— Спасибо, дочка, — сказал он. И положил трубку.
Больше он про тот вечер не заговаривал. Ни разу. Полтора года прошло. При мне Раиса Фёдоровна раза четыре рассказывала эту историю гостям — у неё версия, что «сноха выгнала родню из-за стола и считала вилки». Он сидит рядом и молчит. Не спорит и не поддакивает. Просто молчит.
Меня, кстати, это почему-то держит на плаву. Один человек в той семье всё понял и сказал одно слово.
Мама неделю не брала трубку. Потом взяла.
Я приехала к ней на Западный. Она напекла, накрыла, всё как всегда, а платье висело в шкафу. С биркой. Я видела, когда она за полотенцем полезла.
— Мам, сдай его тогда.
— Поздно, две недели прошло. Да пусть висит, есть не просит.
И вдруг, ни с того ни с сего, за столом:
— Свет. Я вот что придумала. Давай я свою продам.
— Что продашь?
— Квартиру. Тут за четыре с половиной уйдёт, соседка сверху за четыре шестьсот отдала в мае. Мы твою ипотеку закроем, там сколько у тебя осталось?
— Миллион шестьсот.
— Ну вот. Закроем и ещё останется. А я к тебе перееду. Я много места не займу, я на кухне могу спать, я ж маленькая.
— Мам.
— Ты пойми, — и она заторопилась, как будто боялась, что я перебью, — ты пойми, пока у тебя этот долг, ты от них зависишь. Он же тебе тычет, я знаю, что тычет. А так ты свободная будешь. Тебе сорок один, ты всю жизнь на них работаешь.
Я тогда встала и пошла к раковине посуду мыть, чтобы не смотреть на неё. Потому что это, честно, было самое трудное во всей истории. Не банкет. Не тетрадка. Вот это.
Она хотела выкупить мне свободу за свою однушку. Единственное, что у неё есть. Единственное место, где она хозяйка, где она может встать в четыре утра и включить радио, и никто ей слова не скажет.
— Нет, мам.
— Почему?
— Потому что ты продашь своё и приедешь в чужое. В нашу двушку, где прописан Денис. Это квартира, купленная в браке, она общая, что бы ты туда ни вложила. Я потом консультировалась, юрист сказал прямо: куплена в браке — делится пополам, и неважно, кто платил и на кого оформлено. То есть ты отдашь свою квартиру, а он получит половину твоих денег. А ты останешься в углу, в чужой войне, и будешь при нём молчать в тряпочку.
— Да мне-то что, я в углу привыкла.
— А мне не всё равно.
Она замолчала. Потом сказала:
— Ну смотри. Предложение в силе.
Оно в силе до сих пор. Она мне его повторяет примерно раз в три месяца, спокойно, между делом. И каждый раз я говорю нет, и каждый раз мне после этого паршиво часа два.
С Денисом мы разошлись в феврале. Не из-за банкета — банкет был просто той бумажкой, на которой всё, что и так было, оказалось написано. Он уехал к матери на Северный, там же Оля, там же Толик, дом свой, за квартиру платить не надо. Квартиру делим пополам, он согласился на выкуп его доли, я взяла кредит и плачу. Денег стало меньше, воздуха больше, вот такая арифметика.
Никто в этой семье, кстати, так и не признал, что было что-то не так. Не было ни одного разговора «Свет, мы погорячились». Раиса Фёдоровна при встрече на рынке — а мы столкнулись в мае у мясных рядов, где я всех знаю по работе, — прошла мимо и поздоровалась одними бровями.
Я всё сделала по договору. Ни рубля лишнего не заплатила, оплатила ровно то, что заказала, и даже две порции сверху внесла. Формально я права по всем пунктам. Если разбирать по бумагам, я вообще идеальная сторона.
Только вот мама.
В апреле у Маринки было сорок, собирались в «Ветерке», человек восемь, свои, никакой родни со стороны, никаких сюрпризов. Я позвонила:
— Мам, я за тобой в шесть заеду.
— Поезжайте без меня.
— Мам, там же только наши.
— Я телевизор посмотрю. Вы веселитесь.
И в июне, на Артёмкин день рождения, то же самое. Он сам её звал, внук, она его обожает, она ему носки вяжет до сих пор, хотя он в кроссовках круглый год. Всё равно:
— Поезжайте без меня, деточка.
Она не обиделась. Обида — это когда человек ждёт извинений. Она просто решила, что ей больше не надо, и всё. Один раз я попробовала её уговорить как следует, надавить, а она посмотрела на меня и сказала:
— Свет, я там лишняя была. Не хочу второй раз узнавать.
Платье висит. Синее, с белым воротничком, в шкафу, слева, между зимним пальто и халатом. С биркой. Я его вижу каждый раз, когда приезжаю, потому что она за полотенцами лезет в тот же шкаф.
Два раза я порывалась эту бирку срезать. Не срезала.
