Тестомес гудел на её кухне, и это был точно её тестомес — тот самый, с трещиной на крышке, который она месяц назад чинила у мастера за восемьсот рублей.
Ира стояла в дверях лоджии в рабочей куртке, с пакетом из магазина в руке, и смотрела, как Кристина в её фартуке разливает по формочкам жидкое тесто. Рядом девчонка лет двадцати, незнакомая, снимала процесс на телефон.
— Ой, тёть Ир! — Кристина обрадовалась искренне. — Вы уже? А мы думали, вы к семи.
— К шести. Я всегда к шести.
— А, ну да. Мы щас доделаем и всё уберём, честное слово.
На стеллаже стояли её противни. На них — чужие капкейки, кривоватые, с розовой посыпкой. В раковине гора мисок. На полу мука, и в этой муке — след кроссовка.
Ира поставила пакет на пол.
— Кристин. Ты как сюда вошла?
— Ключом.
— Каким ключом?
— Ну дядь Слава дал. Давно уже. — Кристина выключила тестомес и вытерла руки о её фартук. — Вы не переживайте, я тут аккуратно. Я всегда всё мою.
— Давно — это сколько?
— Ну, с весны, наверное. С марта.
Полгода. Ира считала до десяти, глядя на гору мисок в раковине. Потом до двадцати.
Из коридора послышалось, как Слава вошёл, разулся, кинул ключи на тумбу.
— О, девчонки тут кулинарят? — Он заглянул через её плечо, довольный. — Крис, чё делаешь? Пахнет вкусно.
— Капкейки на день рождения.
— Молодец. Учись у тёти Иры, она у нас мастер.
Ира повернулась к нему.
— Слав. Ты ей ключ дал?
— Ну а что, — он пожал плечами, — стоит же простаивает. Ты на работе, цех пустой. Пусть ребёнок пользуется, чё ему без дела-то.
— Ребёнку двадцать четыре.
— Ну ты поняла, о чём я.
Он ушёл в комнату, включил телевизор. Ира стояла в дверях лоджии и смотрела на след кроссовка в муке.
Лоджию она делала сама, точнее — за свои. Двадцать два года в столовой машиностроительного комбината, сначала помощником, потом кондитером пятого разряда. Три года назад цех сократили до раздачи, торты стали возить с базы, и Ира поняла: или сейчас, или на пенсию с тридцатью тысячами.
Утеплила лоджию, вывела отдельную линию с автоматом — электрик брал двенадцать тысяч, взял десять, потому что Слава с ним когда-то работал. Печь конвекционная в рассрочку, тридцать восемь тысяч, платила полтора года. Тестомес планетарный, двадцать две. Холодильник отдельный, чтобы продукты не лежали с колбасой и котлетами. Стеллаж из нержавейки — с рук, у женщины, которая закрывала пекарню в соседнем районе.
Слава тогда говорил: игрушки. Потом, когда пошли первые заказы, говорил: ну ладно, хоть что-то. Когда Ира в прошлом декабре принесла за месяц сорок шесть тысяч чистыми, перестал говорить вообще.
А в марте дал племяннице ключ. И не сказал.
Вечером она сидела на табуретке в цехе и оттирала противень. Розовая посыпка запеклась намертво, приходилось замачивать.
Слава заглянул.
— Ну ты чё, обиделась, что ли?
— Нет.
— Ну и правильно. Крис же не чужая. Она тебе кто? Племянница.
— Она тебе племянница. Мне никто.
— Здрасьте. Ты моя жена двадцать шесть лет.
— И поэтому у меня в цехе чужой человек без книжки трогает мои продукты.
Слава фыркнул.
— Каких книжек, Ир. Ты что, завод открыла? Ты дома печёшь.
— Я на заказ пеку. Люди это едят.
— Ну так и Кристина людям пекла. Тоже ели, никто не помер.
Он ушёл. Ира домочила противень, вылила воду, перевернула его сушиться на решётку. Потом достала из ящика папку, где лежала распечатка про самозанятость — она скачала её ещё год назад, всё откладывала, потому что «и так берут».
Села. Открыла на телефоне приложение налоговой.
Медкнижку оформляла в платном центре на Комсомольской. Пять тысяч девятьсот, анализы, флюорография, дерматолог, гигиеническая аттестация. Три раза ездила. Женщина в регистратуре, полная, с золотым зубом, всё время приговаривала «мой золотой» — всем подряд, независимо от пола.
— Мой золотой, сюда распишитесь. Мой золотой, а справку с прошлого места работы принесли?
Ира принесла. Ира всё принесла.
Кофейня «На углу» и правда стояла на углу, между аптекой и пунктом выдачи. Оксана, хозяйка, была младше Иры лет на двенадцать, ходила в кроссовках и разговаривала так, будто у неё в голове всё время открыта таблица.
— Ирина Павловна, давайте по-честному. Мне нравятся ваши эклеры, я их у вас третий месяц беру для себя. Но чтобы ставить на витрину, мне нужен договор, чек и понимание, где это делается. Ко мне Роспотребнадзор ходит.
— Я оформилась. Самозанятая. Чек будет.
— Медкнижка?
— Есть.
— Производство домашнее?
— Домашнее. Отдельное помещение, отдельный холодильник, отдельная раковина.
Оксана кивнула.
— Начнём с двадцати позиций в день, три раза в неделю. Если пойдёт — увеличим. Приеду посмотрю, как у вас всё устроено, недели через три, хорошо?
— Хорошо.
Ира вышла на улицу и села на лавочку у аптеки. Посчитала в уме: двадцать эклеров по восемьдесят отпускной — тысяча шестьсот, три раза в неделю — почти двадцать тысяч в месяц только с одной точки. Плюс свои заказы, торты на дни рождения.
Домой шла пешком через два двора. В подъезде достала из сумки лист А4, который распечатала ещё вчера в копицентре.
Дома взяла скотч и приклеила лист на дверь лоджии.
«ПРАВИЛА ДОСТУПА В ПРОИЗВОДСТВЕННОЕ ПОМЕЩЕНИЕ.
Вход только для лиц, имеющих действующую личную медицинскую книжку.
Спецодежда обязательна: халат, головной убор, сменная обувь или бахилы.
Личные вещи, сумки и телефоны в помещение не вносятся.
Посторонним вход воспрещён. Посторонний — любой, кто не указан в п. 1.
Ответственная: Кузнецова И. П., самозанятая, ИНН указан в договоре.»
Слава прочитал два раза.
— Это чего?
— Это правила.
— У себя дома?
— В цехе.
— Ир, ты головой ударилась? Ты кому это повесила? Мне?
— Всем.
Он постоял, пожевал губами.
— Ну ладно. Правила так правила. Мне-то что.
Жанна приехала в субботу, в куртке нараспашку и с тремя пакетами.
— Ирусь, я к тебе за тортиком на Валькин юбилей, ты же помнишь? Двадцать восьмого. Я думала, «Прага», но можно и медовик, он у тебя божественный. Я войду, гляну, как у вас тут.
— Заходи. Только бахилы надень.
Жанна посмотрела на неё. Потом на голубые бахилы в коробке у двери.
— Чего надеть?
— Бахилы. Вон коробка.
— Ир. Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
Жанна натянула бахилы, стоя на одной ноге и держась за косяк. Прошла в цех. Оглядела.
— Ну, чистенько. — Сказала так, будто ждала другого. — Слушай, а зачем это всё? Ты же дома.
— Я на продажу пеку.
— Так и раньше пекла.
— Раньше без договора. Теперь с договором.
— И ради бумажки ты родную сестру мужа в бахилы обуваешь?
— Ради бумажки я плачу налог и меня берут в кофейню.
Жанна села на табуретку в бахилах и с пакетами.
— Ирусь, я тебе как родному человеку скажу. Ты вот эту важность из себя убери. Была Ира и Ира, теперь «ответственная Кузнецова». Люди смеяться будут.
— Какие люди?
— Ну наши. Славка, мама. Кристинка вон плачет.
— Кристина плачет?
— Ну не плачет, но переживает. Девочка к тебе всей душой, а ты ей дверь закрыла.
Ира вытерла стол. Достала из холодильника лоток с заварным кремом, поставила обратно.
— Жан. Кристина полгода ходила сюда, когда меня нет. Использовала мою печь, мои продукты, мой миксер. Я об этом узнала вчера. То есть не вчера, а в среду.
— Ну и что? Она же не украла.
— Она брала масло. Сливочное, восемьдесят два процента, я его беру по двести сорок за двести грамм, у меня пачки уходили быстрее, чем по расчёту. Я думала, обсчиталась.
Жанна махнула рукой.
— Пачка масла, Господи. Ты из-за пачки масла родню в бахилы?
— Не из-за пачки.
— А из-за чего?
— Из-за того, что меня не спросили.
Слава приехал в среду с пакетом из хозяйственного и торжественно выложил на стол три халата. Белые, с завязками, в целлофане.
— Вот. Держи. По девятьсот брали, взял три, чтоб всем хватило.
— Кому всем?
— Ну тебе, Кристинке, Жанке если зайдёт. Ты ж сама писала — халат обязательно. Вот я и решил вопрос.
Ира развернула один. Ткань нормальная, плотная.
— Спасибо. Мне пригодится.
— Ну вот. — Слава сел, довольный собой. — Значит, теперь Крис может?
— Нет.
— Почему нет? Халат есть.
— Книжки нет.
Он завис.
— Ир. Ну ты чего. Я халаты купил.
— Слав, халат — это ткань. Книжка — это анализы и справка, что человек не заразный. Это разные вещи.
— Да какие анализы, она здоровая как лошадь!
— Тогда она их спокойно сдаст.
Кристина сдавать отказалась. Сказала по телефону, вечером, громко, так что Ира слышала из кухни:
— Дядь Слав, ну это же для магазинов книжка! Для продавцов! Я не продавец, я просто пеку. Я вообще не понимаю, чего тётя Ира выпендривается. Это же квартира, а не завод.
Через неделю позвонила свекровь. Не Ире — Славе. Слава пришёл с телефоном в руке, важный, как посыльный.
— Мать просит. На девятое, на поминки отца, куличей не надо, а вот пирожных штук сорок. И говорит — по-родственному, без бумажек твоих. Так и передала: без бумажек.
— Продукты чьи?
— Чего?
— Продукты чьи будут?
Слава помолчал.
— Ну, твои, наверное. Ты ж печёшь.
— Сорок пирожных — это масло, яйца, сливки, шоколад. Это около трёх с половиной тысяч только продуктов. Плюс электричество, плюс мой день.
— Ир. Это мать.
— Я знаю, что это мать. Я ей на все праздники пеку двадцать шесть лет. Я не отказываюсь. Я просто говорю, сколько это стоит, чтобы никто не думал, что оно из воздуха.
— Она обидится.
— Ну пусть обидится. Я всё равно испеку.
Слава ушёл. Из комнаты было слышно, как он говорит матери:
— Мам, она печёт. Да. Да печёт, я тебе говорю. Ну она такая теперь стала, с правилами. Ну а я чё сделаю.
Оксана приехала в четверг, в конце сентября, без предупреждения — позвонила за час.
— Ирина Павловна, я тут рядом, можно заскочить? Хочу посмотреть и обсудить объём. У меня со следующего месяца вторая точка открывается, на вокзале.
— Приезжайте.
Ира успела протереть полы и переодеться. Надела халат из тех, что купил Слава, и косынку.
Слава был дома — отдыхал после рейса, сидел в комнате. Жанна тоже была, приехала за банками, которые у них в кладовке стояли с прошлого лета. И Кристина с ней, на машине.
Оксана вошла, поздоровалась со всеми сразу и сразу натянула бахилы, не спрашивая. Прошла в цех. Смотрела недолго: холодильник, термометр внутри, раковина, отдельная разделочная зона, журнал, где Ира записывала партии.
— Хорошо. Мне нравится. — Она листала журнал. — Вы дату и номер партии пишете, молодец. Многие не пишут.
— Меня в столовой приучили. Двадцать два года.
— Видно. — Оксана закрыла журнал. — Слушайте, тогда предлагаю так. Я беру шестьдесят позиций в день на две точки, шесть дней в неделю. Отпускная та же, но с объёма я вам дам предоплату на закуп, раз в две недели. Потянете?
Ира посчитала. Шестьдесят по восемьдесят — почти пять тысяч в день. Тридцать тысяч в неделю.
— Потяну. Мне понадобится помощник на выходные.
— Логично. — Оксана достала телефон, что-то отметила. И тут повернулась чуть в сторону коридора, где стояли Жанна с Кристиной и вышедший из комнаты Слава. Спросила вежливо, ровно, как спрашивают про накладную: — Ирина Павловна, а кто ещё имеет доступ в помещение?
— Никто. Только я.
— Уточню, почему спрашиваю. Мне ваша родственница в среду говорила, что цех семейный и ключ ей брат дал. Это Кристина, да? Она к нам заходила, просила поставить её капкейки на реализацию. Сказала — печём вместе, мощности общие.
Стало очень тихо. Из кухни было слышно, как в холодильнике что-то щёлкнуло.
Ира посмотрела на Кристину. Кристина смотрела в пол.
— Ключ был, — сказала Ира. — С марта по август. Я узнала о нём в августе. Сейчас ключ один.
— То есть на данный момент доступ только у вас?
— Только у меня.
— Отлично. — Оксана убрала телефон. — Тогда договор я пришлю завтра. И, Ирина Павловна, если брать помощника — оформляйте нормально, с книжкой. Ко мне проверка в ноябре придёт, я не хочу сюрпризов.
Она попрощалась и ушла. Слава пошёл её провожать до двери, зачем-то, хотя дверь была в трёх шагах.
Жанна сняла бахилы, свернула их аккуратно и положила на тумбу.
— Ну, поздравляю. Опозорила девку перед чужим человеком.
— Жан, девка сама пошла в кофейню и сказала, что у неё цех.
— Она сказала «семейный»! Мы что, не семья?
— Я в этой семье двадцать шесть лет, и когда я пахала на комбинате по двенадцать часов, никто не спрашивал, семья мы или нет.
Кристина вдруг подняла голову.
— Тёть Ир, я не для себя. Я хотела своё дело, как у вас.
— Своё — это когда своё.
— Мне двадцать четыре, у меня нет ста тысяч на печку!
— У меня их тоже не было. Я взяла в рассрочку и платила полтора года. Я по субботам пекла торты и отвозила их на автобусе, потому что машины нет.
Кристина заплакала. По-настоящему, некрасиво, размазывая тушь.
Жанна взяла её за плечо, посмотрела на Иру, и в этом взгляде было всё, что она потом расскажет соседкам.
— Пойдём. Видишь, тут теперь важные люди живут.
Они ушли. Слава вернулся в комнату и включил телевизор.
Он подошёл к ней вечером, когда она замешивала заварное тесто на завтра.
— Ир.
— Ну.
— Я не подумал.
Она ждала. Тесто было горячее, надо было дать остыть до шестидесяти градусов, иначе яйца свернутся. Она сняла кастрюлю с огня и поставила на подставку.
— Что не подумал?
— Ну, с ключом. Не подумал.
— Ты полгода не думал?
— Ир, ну я сказал уже. Не подумал.
Он стоял в дверях, в трениках и носках, и ждал, когда она скажет «ладно». Она не сказала.
— Славка, отойди от двери, ты без бахил.
Он отошёл. Ушёл.
Больше он про ключ не говорил. Ни в тот вечер, ни потом. Запасной ключ Ира забрала у Кристины через Жанну, просто попросила по телефону, без сцен, и Жанна привезла его в конверте, молча положила на тумбу и ушла, не разуваясь.
Кристина позвонила в середине октября. Сама.
— Тёть Ир. Здравствуйте.
— Здравствуй.
— Я книжку сделала.
Пауза.
— Сама?
— Сама. Шесть двести отдала. Там дерматолог ещё был, я такого не ожидала.
Ира вытерла руки полотенцем.
— И что ты хочешь?
— Я хотела спросить. Вы говорили, что помощник нужен на выходные. Я бы могла.
— Кристин. Это работа. Суббота и воскресенье, с семи утра, отсадка и упаковка, шестьдесят штук на две точки. Никаких телефонов, никаких съёмок. Свои капкейки — не здесь.
— Я поняла.
— Две тысячи за смену. Оформишься самозанятой и будешь мне чек выбивать. Всё официально.
— Хорошо.
— И ещё. Если ты ещё раз где-то скажешь, что цех семейный, я тебя больше не позову. Никогда.
— Не скажу.
Она пришла в первую субботу за двадцать минут до семи. В халате — своём, купила сама, не из тех трёх. Волосы под косынкой. Бахилы надела в коридоре, не дожидаясь напоминания.
И работала хорошо. Ира этого не ожидала — думала, будет вздыхать и тянуться к телефону. А Кристина отсаживала ровно, рука не дрожала, шов на эклере получался одинаковый. К третьей субботе она уже упаковывала быстрее Иры.
— Тёть Ир, а если крем вот так вот подтянуть, он ляжет плотнее?
— Попробуй на одном.
Попробовала. Легло плотнее.
Жанна теперь при встрече здоровалась коротко и в гости не заходила. Соседка со второго этажа, Тамара Николаевна, пересказала Ире у лифта:
— Ирочка, а Жанна-то говорит, ты важная стала. Говорит, к ней в дом теперь только по пропускам.
— Пусть говорит.
— Да я-то понимаю. У меня дочь в общепите, я знаю, что такое книжка.
В ноябре пришла проверка — не к Ире, к Оксане. Оксана позвонила вечером, весёлая:
— Ирина Павловна, ваш журнал спас мне жизнь. Я его показала, они посмотрели даты и отстали. Спасибо.
— На здоровье.
— Со следующего года будет третья точка. Готовьтесь.
Слава к цеху не подходил. Ел то, что она оставляла ему на кухне, и однажды сказал, что эклеры стали суше, чем раньше. Ира ответила, что это заварное тесто, оно не бывает мокрым, а он привык, что она ему оставляла с кремом на ночь.
— Ну раньше же оставляла.
— Раньше я на двоих пекла.
В последнюю субботу ноября Кристина ушла в шесть вечера, забрав свои две тысячи и пакет с браком — три эклера, которые треснули при отсадке.
Ира осталась одна. Протёрла столы, вымыла миски, поставила сушиться. Сняла халат, повесила на крючок. Второй халат, Кристинин, висел рядом. Третий так и лежал в целлофане на полке.
Она открыла холодильник, проверила термометр — четыре градуса, как надо. Записала в журнал последнюю строчку: дата, партия, шестьдесят штук, отгружено.
Потом взяла лист со стены — тот самый, распечатанный в копицентре в августе. Он подмялся по углам, и скотч пожелтел. Ира отлепила его, положила на стол и разгладила ладонью. Достала из ящика новый, свежий, распечатанный на прошлой неделе — там в пункте первом она дописала фамилию Кристины и номер её книжки.
Приклеила новый. Провела пальцем по скотчу с четырёх сторон, прижала как следует, чтобы не отходил.
Старый сложила вчетверо и убрала в папку с договорами.
