На крашеном полу веранды остался светлый квадрат. Десять лет на этом месте стояла стиральная машинка, доски вокруг выгорели, а под ней краска сохранилась как новая. Сливной шланг валялся рядом, свёрнутый колечком. Машинку увезли, а шланг почему-то оставили.
— Вить, а где машинка?
— Какая машинка?
— Стиральная. Я приехала, а тут пусто.
— А, эта. Люська забрала, у них своя загудела и потекла. Я думал, ты знаешь.
— Откуда я знаю, если ты мне сейчас первый раз говоришь?
— Ну вот я тебе и говорю, — ответил Виктор таким голосом, будто это она всё выдумала и зря беспокоит людей.
— И когда вернут?
— Как свою починят, так и вернут. Тебе что, срочно?
— Мне не срочно. Мне интересно, в каком доме я нахожусь.
— В своём, в своём. Чего завелась на ровном месте.
Дом в Клёново достался Нине от матери пять лет назад. Антонина Ивановна умерла в феврале, а в мае Нина первый раз приехала туда одна, открыла дверь и поняла: или поднимать, или бросать. Крыша протекала в двух местах, под шифером всё отсырело, крыльцо просело, воду носили из колодца, у которого сруб развалился ещё при матери.
Бросить она не смогла, она в этом доме родилась.
Поднимала пять лет. Кровлю перекрыли в первое же лето, вышло двести сорок тысяч вместе с работой, и деньги эти Нина заработала руками. Она работала закройщицей в ателье, а по вечерам и в выходные шила дома на заказ: шторы, чехлы, школьная форма в августе, выпускные платья в мае, подгонка по фигуре круглый год. Заказчицы передавали её друг другу, телефон не замолкал.
Потом скважина вместо колодца, потом обшили веранду, потом переложили печь, потом из холодной пристройки получилась мастерская. Раскройный стол во всю стену, полки с тканями по цветам, коробки с фурнитурой, подписанные маркером, гладильная доска, которую не надо каждый раз убирать. И в углу — мамина машинка на чугунной станине, «Подольск», с ножным приводом и с колесом, которое Нина крутила ещё в семь лет, когда ей разрешали строчить по газете.
Виктор за эти пять лет приезжал раз в месяц. Один раз привёз доски, один раз помог таскать мешки с цементом и потом неделю рассказывал про поясницу.
— Дом-то не мой, — говорил он. — Я там вроде как гость.
Гость он был странный. Как только речь заходила про шашлыки или про то, чтобы кого-нибудь позвать, дом сразу становился наш.
Нина не спорила. Она вообще редко спорила: за тридцать лет брака привыкла, что легче сделать самой, чем объяснять, почему надо сделать.
Вечером она позвонила золовке.
— Люсь, привет. Машинку когда думаете вернуть?
— Ой, Нина, ну ты даёшь, — засмеялась Людмила. — Мы её вчера только подключили, Игорь полдня возился. Дай хоть постирать по-человечески.
— Так у меня лето впереди, я там всё лето стираю.
— Ну ты сравни. У нас семья, внуки, стирки гора. А ты одна приезжаешь. Нин, ну мы же не чужие.
Эту фразу Нина слышала от Людмилы с девяносто шестого года, со своей же свадьбы. «Мы же не чужие» — и дальше можно было ничего не объяснять.
Виктор пришёл с работы, разулся и сразу всё расставил по местам.
— Да купи ты себе новую и не морочь никому голову. Тысяч сорок, у тебя что, нет сорока тысяч?
— У меня была своя. Я её сама покупала.
— Ну вот и купишь сама ещё одну, — сказал он и пошёл мыть руки.
Вот тут её и кольнуло. Не то, что машинку увезли. А то, что человек, с которым она прожила тридцать лет, считает нормальным купить второе вместо того, чтобы вернуть первое.
В июне пропали кастрюли.
Нина приехала в пятницу, полезла за большой, в которой варила сразу на три дня, а в шкафу стояла одна маленькая и дуршлаг.
— Кристинка с Игорем на шашлыки ездили, — объяснила по телефону Людмила. — Набор взяли, чтобы своё не таскать. Потом завезут.
— Люсь, а спросить?
— У кого? Тебя не было. Что, надо было тебе на работу звонить и отвлекать из-за кастрюль?
— Надо было.
— Ну ты и зануда стала, — весело сказала золовка. — Тебе что, жалко?
Потом уехали два одеяла и комплект постельного. Это объяснили ещё лучше: мы же их постираем и привезём чистые, тебе же лучше.
А в конце июня Нина подъехала к дому и увидела у калитки машину Игоря с прицепом. В прицепе лежали её тачка, обе лопаты и секатор, а Кристина как раз выносила из сарая моток шланга.
— Ой, тёть Нин, здрасьте, — обрадовалась племянница. — А мы думали, вы завтра.
— Я сегодня. Вы куда инструмент?
— Нам мама сказала забрать. У нас участок под картошку, а у вас всё равно ничего не копано.
— У меня не копано, потому что у меня мастерская, а не огород. Но инструмент мой.
— Так мы же не навсегда, — растерялась Кристина.
Игорь вылез из-за прицепа, вытер руки о штаны и включился:
— Тёть Нин, ну чего вы. Надо будет — мы вам вообще новое купим, получше этого.
— Когда надо будет?
— Ну когда-нибудь.
Нина позвонила мужу прямо при них и включила громкую связь, чтобы два раза не объяснять.
— Витя, тут Кристина с Игорем грузят мой инструмент.
— Ну и пусть грузят, — отозвался Виктор из-под телевизора. — Тебе что, жалко?
— Вот, — обрадовалась Кристина. — Дядь Вить же разрешил.
Шланг они тоже увезли.
Нина действительно не любила копаться в земле. Она любила, когда её лопаты стоят там, где она их поставила.
Ключ у Людмилы появился два года назад. Сделал Виктор, сам, никого не спросив.
— Зимой же дом пустой стоит, — объяснил он тогда. — Мало ли, трубу прорвёт. Пусть у Люськи будет, они приглядят.
— У них до Клёново сорок километров.
— Ну сорок. Зато родные люди.
Сколько комплектов в итоге разошлось с этого ключа, Нина не знала до сих пор.
А без сестры Виктор вообще плохо понимал, как жить. Мать у них умерла рано, ему было шестнадцать, Люсе двадцать. Она его дотянула до армии, потом женила, потом всю жизнь объясняла, что он делает не так. Он и не спорил, проще было согласиться.
Машинку привезли в начале июля. Сгрузили в сарай, подключать не стали. Нина нашла её в понедельник, когда приехала с ночёвкой.
Внизу вмятина, будто роняли углом. Барабан болтается и шаркает. Шланга залива нет вообще. Включила — загудело, забулькало и встало.
Она вернулась в дом, села на табурет у раскройного стола и минут двадцать перебирала катушки с нитками по цветам. Просто перебирала, ничего не делала.
Потом позвонила.
— Люсь, машинка не работает.
— Ну так она старая.
— Она работала, когда её увозили.
— Нина, — сказала золовка тем голосом, каким разговаривают с несообразительными. — Ты бы лучше спасибо сказала. Мы тебе её привезли, Игорь машину гонял, прицеп брал. А могли бы на металл сдать и не позориться. Десять лет вещи, ты понимаешь? Люди вообще без машинки живут и не жалуются.
— То есть это я жалуюсь.
— А кто? Игорь посмотрел, говорит, ремонт дороже новой выйдет. Так что мы тебе ещё и консультацию бесплатно сделали. Держишься за барахло, вот что я тебе скажу. Не в вещах счастье.
Про счастье Нина слушала ещё минуты три. Потом попрощалась, потому что орать она не умела, а вежливо сказать в этот момент было нечего.
В середине июля она отпросилась с работы на среду. Хотела спокойно раскроить два заказа, чтобы никто не дёргал.
Дверь была не заперта.
В доме пахло чужой едой. На её кровати, застеленной её простынями, лежал детский рюкзак. Из мастерской доносился мультик с телефона.
Из кухни вышла женщина лет шестидесяти, в Нинином домашнем халате, с полотенцем через плечо. Увидела Нину и как-то вся осела.
— Вы, наверное, Нина?
— Наверное.
— Ой. — Женщина стянула полотенце с плеча, потом зачем-то повесила обратно. — Я Галина, я Людмилы кума. Она сказала, что хозяйка разрешила, что дом всё равно стоит пустой. Мы на три дня, у нас квартиру ремонтируют, с внуками деваться некуда.
Из мастерской выглянули двое пацанов лет восьми и десяти и замерли.
— Она вам ключ дала?
— Дала. — Галина пошла пятнами. — И мы ей, ну, отблагодарили. Пять тысяч. Она сказала, это на воду и на свет.
В доме была скважина и счётчик, за который Нина платила со своей карты двенадцать месяцев в году.
— Мы сейчас соберёмся, — заторопилась Галина. — Мальчики, собирайтесь.
— Живите до пятницы, — сказала Нина. — Вы-то при чём.
— Вы меня простите. Я бы ни за что, если бы знала. Я же спрашивала, я говорю: Люсь, а хозяйка точно не против? А она мне: какая хозяйка, там брат мой, свои люди.
— Ключ в пятницу оставьте на кухонном столе.
— Оставлю. Ой, как неудобно.
Неудобно было всем. Галина потом два раза выходила извиняться и один раз принесла деньги, Нина не взяла. Пацаны ходили по дому на цыпочках и разговаривали шёпотом. Вот от этого было хуже всего: чужие дети шёпотом ходят по дому её матери, потому что кто-то за пять тысяч продал то, что ему не принадлежит.
Раскроила она в тот день ноль заказов.
Вечером позвонила дочери.
— Кать, ты сидишь? Я приехала в Клёново, а там люди живут. Чужие. Люся им ключ дала и пять тысяч с них взяла.
— Как пять тысяч? — не поняла Катя. — Она что, бабушкин дом сдаёт?
— Получается, сдаёт.
— Мам, это уже ни в какие ворота. Ты папе сказала?
— Сказала.
— И что он?
— Сказал, что Люся, наверное, не подумала.
Катя помолчала.
— Не подумала, — повторила она. — Мам, а бабушка бы что сделала, знаешь?
— Знаю. Стояла бы посреди двора и на всю деревню объясняла, кто есть кто.
— Вот. А ты молчишь.
— Я не молчу. Я думаю.
В тот же вечер Нина достала тетрадь в клетку, из тех, что покупала внучке про запас, и написала сверху: «Клёново».
И стала считать.
Кровля — двести сорок. Скважина с насосом — сто тридцать. Веранда, три года по частям, — около трёхсот. Печник — шестьдесят. Электрику переделывали — сорок восемь. Мастерская, двери, полы.
Вышло почти восемьсот тысяч за пять лет, и это без мелочи. Мелочь она считать не стала, там одними саморезами набежало бы ещё на сотню.
Потом с другого конца тетради начала второй список.
Машинка стиральная, восьмое мая, Людмила. Возврат третьего июля, неисправна. Набор кастрюль, шесть предметов, июнь, Кристина. Два одеяла, комплект белья, июнь, Людмила. Тачка, секатор, две лопаты, шланг, конец июня. Пятнадцатое июля: в доме посторонние, ключ выдан Людмилой, взято пять тысяч.
Всё сфотографировала: вмятину на машинке, пустой шкаф, пустой угол в сарае. Даты телефон проставил сам.
Выписку заказала через приложение, пришла на почту: дом и участок, собственник один, основание — свидетельство о праве на наследство.
А через неделю приехала на примерку Ольга Борисовна, давняя заказчица, она в юридической конторе работает. Нина между делом, с булавками во рту, всё и рассказала. Ольга Борисовна повернулась в пальто боком к зеркалу и ответила спокойно, будто про подкладку:
— Дом вы получили по наследству, значит, это ваше личное имущество, при разводе оно не делится, даже не думайте. Собственник вы одна. Кому давать ключи и давать ли вообще — решаете тоже вы одна, ничьё согласие тут не требуется. Замок можете сменить хоть завтра.
— А если скажут, что я их выгоняю?
— Пусть говорят. Юридически вы никого не выгоняете, вы просто перестаёте пускать. Рукав чуть короче сделайте, пожалуйста, вот здесь.
Нина укоротила рукав и две недели думала.
Про станину ей сказала соседка Валентина, та, что живёт через забор и знает в Клёново вообще всё.
— Нин, а твои в воскресенье машинку швейную увозили, — сообщила она, когда Нина приехала в субботу. — Ту, старинную, на чугунных ногах. Вдвоём тащили, на прицеп грузили. Я ещё подумала: хозяйки нет, а они таскают. Хотела звонить, да решила, может, ты сама велела.
Нина прошла в мастерскую.
В углу было пусто, и на полу остались четыре вмятины от чугунных ног.
Она села в машину и поехала к Кристине.
Кристина с Игорем живут в частном секторе на окраине, у них терраса, качели и всё как на картинках. На террасе стоял столик. Чугунные ноги выкрашены белым из баллончика, местами краска легла комками, сверху приделана доска, на доске поднос и два горшка с каким-то вьющимся.
Кристина вышла босиком, радостная, ещё ничего не понимая.
— Тёть Нин, здрасьте! Ой, вы столик увидели? Красиво получилось, да? Сейчас все так делают, я на маркетплейсе такие по двадцать тысяч видела. А тут бесплатно.
— Кристин, это мамина машинка.
— Ну так она же не работала.
— Работала.
— Да ладно, — искренне удивилась племянница. — Она же ножная, она же древняя. Кто сейчас на таких шьёт?
— Я шью. Мне на ней мама школьную форму строчила. В первый класс и потом до девятого.
Кристина открыла рот и не нашлась что сказать.
Из дома вышла Людмила, она в тот день была у дочери с внуком.
— Явилась, — сказала она. — Ну что ты за человек, Нина. Ребёнок старался, два вечера возился, лак покупал. А ты приехала и настроение всем испортила.
— Где головка?
— Чего?
— Верхняя часть. Сама машинка. Куда дели?
— В гараже валяется, — сказал подошедший Игорь. — Я в пункт приёма хотел свезти, да руки не дошли. Там килограмм пятнадцать чугуна, рублей триста дали бы.
— Железка стояла и пылилась, — подвела итог Людмила. — Тебе что, жалко? Ну вот скажи при всех: тебе жалко?
— Жалко, — сказала Нина.
Сказала и не стала ничего объяснять. Впервые за всё лето.
В августе у Людмилы был юбилей, шестьдесят.
Нина узнала об этом от мужа, за ужином, между новостями и второй тарелкой.
— Люсе шестьдесят в субботу. Она в Клёново хочет отметить, там просторнее, в квартире не развернёшься.
— Она меня спросила?
— Ну я же тебе говорю.
— Витя. Она меня спросила?
— Нин, ну что ты начинаешь, — поморщился он. — Человеку шестьдесят лет, один раз в жизни. Столы поставим на веранде, приедут все, посидим по-человечески.
— Хорошо.
— Вот и молодец, — обрадовался Виктор и придвинул тарелку.
В субботу она приехала к трём. Машин у забора штук шесть. На веранде составлены два стола: её скатерти, её тарелки, её стулья и табуретки, занятые у Валентины. Народу человек пятнадцать — Людмила, Кристина с Игорем, их родня, соседи Людмилы по подъезду, две женщины, которых Нина видела первый раз в жизни.
А у входа на веранду, как украшение, стоял белый столик на чугунных ногах. С подносом и с горшками. Кристина привезла показать.
— Нина, ну наконец-то! — раскинула руки именинница. — Садись, ты же хозяйка. Мы уж думали, ты обиделась и не приедешь.
— Не обиделась.
Нина поставила сумку на табурет, достала тетрадь в клетку и положила перед собой. Гости уже расселись и начали накладывать, на тетрадь сначала никто не обратил внимания.
— Я недолго, — сказала Нина тем голосом, каким объясняет заказчицам, где будет шов. — Раз уж все собрались, зачитаю. Людмила Петровна просила при всех, я при всех и отвечу.
— Это что такое? — насторожилась золовка.
— Список. Восьмое мая: стиральная машина, увезена без спроса, возвращена третьего июля неисправной. Июнь: набор кастрюль, шесть предметов, не возвращён. Июнь: два одеяла и комплект постельного, не возвращены. Конец июня: тачка, секатор, две лопаты, шланг, не возвращены. Пятнадцатое июля: приезжаю среди недели, в доме живут посторонние люди с детьми. Ключ им дала Людмила Петровна и взяла за это пять тысяч рублей.
За столом стало тихо. Кто-то положил вилку.
— Второе августа: из мастерской увезена швейная машина моей покойной матери. Верхняя часть лежит в гараже у Игоря, он собирался сдать её в металлолом за триста рублей. Нижняя часть покрашена белым и стоит вон там, у вас за спиной, с цветочками.
— Ты с ума сошла, при людях, — зашипела Людмила.
— При людях, — согласилась Нина. — Ты и брала при людях. И всем рассказывала, что мы же не чужие. Дальше. Дом и участок в Клёново достались мне от матери пять лет назад, собственник я одна, выписка у меня в сумке. За пять лет вложено почти восемьсот тысяч рублей: кровля, скважина, веранда, печь, электрика. Виктор Петрович из этих денег не вложил ни рубля, и я его ни разу этим не попрекнула. Людмила Петровна не вложила тоже. Попрекает меня только она.
— Да забери ты свои кастрюли, господи! — крикнула Людмила.
— Верни. Они мамины, там на ручках крестик нацарапан.
Одна из соседок, полная женщина в синем, вдруг сказала в пространство:
— Люсь, а мы не знали, что дом не твой. Ты говорила — брата дача.
— И мы не знали, — подхватила вторая. — Ты говорила, семейная.
— Да что вы все, — Людмила заозиралась. — Витя! Витя, ну скажи ты ей!
Виктор сидел на углу стола и ковырял вилкой в тарелке. Нина смотрела на него и ждала. Он не поднял головы.
— Ключи, — сказала Нина. — Все, сколько есть.
Людмила дёрнула сумку и бросила на скатерть один ключ.
— Остальные? У Кристины? У Галины?
— Не помню я!
— Тогда я меняю замок. Юбилей досиживайте, я не зверь. Посуду можете не мыть, я сама.
Она взяла тетрадь, вышла во двор и села в машину. Никто за ней не пошёл. Гости начали расходиться минут через сорок, выходили к забору по одному и как-то бочком, не прощаясь громко.
Домой ехали вдвоём. Сорок километров Виктор молчал и только у подъезда сказал:
— Ты меня опозорила перед всей роднёй.
— Я зачитала список.
— Люся мне вместо матери была, ты понимаешь или нет? Она меня подняла.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
— Вить. — Нина заглушила мотор. — А я тебе кто?
Он молчал долго, потом взялся за ручку двери.
— Пойдём, чего сидеть.
В понедельник Нина вызвала мастера. Он приехал во вторник, поставил новый замок за шесть двести вместе с работой и отдал три ключа. Один она повесила себе на связку, второй отвезла дочери.
— Мам, ты как? — спросила Катя.
— Нормально.
— А папа?
— Папа обиделся.
— На что?
— На то, что я вслух посчитала.
— Мам.
— Да не переживай ты. Ася спит?
— Спит. Мам, ты только не переживай сама.
— Я не переживаю. Я замок поменяла.
В пятницу Людмила позвонила Виктору. Он говорил на кухне по громкой связи, потому что чинил табурет и руки были заняты. Нина сидела тут же, подшивала подол.
— Витя, я не поняла, — гремело из телефона. — Я вчера подъехала, ключ не лезет. Она что, совсем? Я, между прочим, чужим людям не давала, я только своим давала. И вообще, за домом зимой кто смотрел? Ты скажи ей, пусть мне ключ сделает, а то я с вами обоими разговаривать перестану.
Виктор положил отвёртку. Помолчал.
— Люсь. Дом Нинин. Ключа не будет.
В трубке стало тихо.
— Ты это серьёзно сейчас?
— Серьёзно.
— Ну и живите, — сказала Людмила и отключилась.
Виктор повертел в руках отвёртку и снова взялся за табурет. Нина продолжала подшивать подол.
— Спасибо, — сказала она.
— Да ладно.
— Вить.
— Ну?
— Я тебе ключ дам. Один. Но приезжать будешь, когда я дома.
Он докрутил винт, попробовал табурет ладонью, не качается ли.
— Ну ты и характер, — сказал он. — Ладно.
За головкой машинки Нина поехала сама.
Игорь вынес её из гаража в картонной коробке, сверху были навалены какие-то шланги. Чёрный лак поцарапан, «Подольск» с завитушками на месте, челнок на месте, иголка, что интересно, тоже.
— Станину тоже забираю, — сказала Нина Кристине.
— Так она же покрашена, — жалобно ответила племянница. — Тёть Нин, ну я не со зла.
— Значит, заберу покрашенную.
Мастер сидел в подвальчике у рынка, Павел Павлович, к нему ещё Нинина мать ходила. Он повертел головку, покрутил колесо, послушал.
— Челнок целый, ремень поменяю, шпульный колпачок нужен новый. Станину отмоете растворителем, краска свежая, сойдёт. Четыре тысячи и три дня. Не первый раз такое вижу, милая, не вы одна. Их сейчас многие на подставки пускают, красиво им.
— Красиво, — согласилась Нина.
В следующую субботу она поставила машинку обратно в угол мастерской, на те самые четыре вмятины. Станина после растворителя стала пятнистая, местами белая, местами родная чёрная, и Нина решила, что перекрашивать не будет.
Приехали Катя с Асей. Ася сразу полезла крутить колесо.
— Ась, двумя руками, — сказала Нина. — И сюда пальцы не суй.
— А что она делает?
— Строчит. Давай медведю твоему штаны сошьём.
Машинка застрочила, и звук был такой же, как тридцать лет назад, и как сорок.
В кармане зазвонил телефон.
— Нин, я подъеду? — спросил Виктор. — Доски взял, полки тебе в мастерской доделаю.
— Подъезжай.
— Ты долго там будешь?
— До вечера. Ключ у тебя есть.
— Так я спрашиваю.
— Вот и хорошо, что спрашиваешь.
Ася потянула её за рукав:
— Баб, а карманы медведю будут?
— Будут. Два.
