Наволочка пахла чужим шампунем — сладким, персиковым, каким-то детским. Марина стояла в дверях своей студии с сумкой на плече, отработав двадцать четыре часа в приёмном, и смотрела на смятую постель. На полу возле кровати валялся фантик от ириски. На сушилке висели два полотенца, ни одно из которых она не покупала.
Она поставила сумку. Прошла к кровати, взялась за угол простыни и стянула её одним движением.
Телефон нашёлся в кармане халата. Гудки шли долго.
— Привет, — сказал Костя. — Ты со смены?
— Кто был в студии?
Пауза. Секунды на три, не больше, но Марина эти три секунды посчитала.
— Валентина с Гошей. На ночь только. Ты же всё равно сутки стояла.
— Костя.
— Ну а что «Костя»? Гоша на приём к урологу записался, на восемь утра. Им из Кузнецовки в шесть выезжать, это ж кошмар, автобус один. Я им ключ дал. Один раз, Марин.
Она села на голый матрас.
— Ты у меня спросил?
— Так ты на смене была. Что я, буду тебя дёргать, когда ты там людей спасаешь?
Студию Марина взяла два года назад. Двадцать один квадрат в панельке на Строителей, восьмой этаж, пятнадцать минут пешком до больницы. Четыре миллиона двести, первоначальный взнос собирала пять лет — все ночные, все праздничные, все подработки в частном центре по субботам. Ипотека на пятнадцать лет, платёж сорок одна тысяча. Зарплата у неё выходила с ночными около семидесяти, в хороший месяц восемьдесят.
Костя про студию знал с самого начала. Даже помогал выбирать, ходил с ней на просмотры, стучал по стенам и говорил «нормальный дом, я такие знаю». Когда подписывали договор, он сидел рядом в банке и держал её сумку.
Жили они в Кузнецовке, в доме его матери — сорок два километра от города, зимой дорогу чистят через раз. Костя работал на пилораме в райцентре, до неё двенадцать минут на машине. Марине до больницы было полтора часа в одну сторону, если повезёт с автобусом. Если не повезёт — два.
Первые полгода после покупки она ночевала в студии после каждых суток. Приезжала в девять утра, падала, спала до трёх, потом ехала домой. Ноги перестали гудеть по ночам. Она даже стала брать дополнительные дежурства — раньше не тянула, теперь тянула.
Свекровь это заметила первой.
— Марин, а чего ты так редко-то стала дома ночевать?
— Я после суток сплю в городе, Нина Петровна. Чтобы не мотаться.
— А-а. Ну да, ну да. Городская барыня теперь.
Сказано было с улыбкой. Марина тогда тоже улыбнулась.
Валентина — старшая сестра Кости. Живёт в Кузнецовке через два дома, муж Гоша, двое взрослых сыновей в Новосибирске. Валентина говорит быстро, громко и почти всегда начинает фразу со слова «слушай».
Через неделю после истории с полотенцами Марина приехала в Кузнецовку на выходные. Валентина зашла в тот же вечер, с пакетом яблок.
— Слушай, Марин. Ну спасибо тебе огромное за квартирку. Гоша дошёл до врача как человек, не с ночи в автобусе. Ты не представляешь, какое это дело.
— Пожалуйста.
— Слушай, а у него ещё два приёма. Двадцать третьего и потом где-то в октябре, на контроль. Ты же не против?
Марина резала яблоки на четвертинки, складывала в миску.
— Валь, давай я вам гостиницу поищу. Там есть недорогие, рядом с больницей.
— Гостиницу? — Валентина засмеялась. — Да ты чего. Мы что, чужие люди? У тебя же квартира стоит пустая.
— Она не пустая. Я там сплю.
— Так ты ж не каждый день там спишь.
— Я там сплю, когда у меня сутки.
— Ну вот и мы, когда у тебя сутки. — Валентина развела руками, будто объяснила арифметику ребёнку. — Тебя же всё равно нет, кровать простаивает. Это ж не убудет от тебя.
Из комнаты вышел Костя с телефоном в руке.
— Валь, ну не наседай.
— Я не наседаю. Я по-человечески говорю.
Двадцать третьего Марина стояла сутки. Пришла в студию в девять утра двадцать четвёртого.
В раковине стояли две кружки и сковородка. На плите — следы от того, что кипело и убежало. Кровать застелена, но криво, и подушка лежала не на своём месте. В ванной на батарее сохли носки.
Она включила воду и вымыла сковородку. Потом достала из шкафа чистое бельё и перестелила кровать.
Легла в одиннадцать. Проснулась в двенадцать сорок от звонка в дверь.
За дверью стояла Валентина с пакетом.
— Ой, ты спишь? А я думала, ты в час уезжаешь. Я зарядку забыла, вон там у розетки.
Марина отошла от двери. Валентина прошла в комнату, нашла зарядку, потом остановилась у холодильника.
— Слушай, а у тебя воды нет холодной? Жарко на улице, сил нет.
Марина налила ей воды.
— Валь. Я спала.
— Так я на две минуты. — Валентина выпила, поставила стакан в раковину. — Слушай, а неудобно у тебя всё-таки. Кровать эта узкая, мы с Гошей еле уместились. Тебе бы диван нормальный поставить, раскладной. Вот у Светы, у соседки, был такой хороший, она отдавала почти даром, я тебе говорила?
— Не говорила.
— Ну вот теперь говорю. Ты подумай.
Она ушла. Марина закрыла дверь на два оборота, вернулась, легла и часа полтора лежала, слушая, как в соседней квартире сверлят.
В сентябре Костя приехал в город сам. Позвонил снизу, сказал — открой, я по делам, заодно к тебе.
Привёз сумку с картошкой и банку мёда от матери.
— Как ты тут?
— Нормально.
Он походил по студии, потрогал батарею, заглянул в шкаф.
— Марин, слушай. Я с Валькой разговаривал. Она в декабре хочет Гошу в областную везти, на консультацию. Это дня на три-четыре, с обследованием.
— И?
— Ну, три-четыре дня. Ты же не каждую ночь тут.
Марина открыла холодильник, поставила туда мёд.
— Ты в курсе, сколько я плачу?
— Сорок с чем-то.
— Сорок одна. И ещё коммуналка шесть с половиной. И интернет. То есть каждый месяц я отдаю почти пятьдесят тысяч за двадцать один метр, в которых я сплю восемь-девять ночей.
— Так тем более. Восемь ночей. Остальные двадцать стоит впустую.
— Костя, это не гостиница, которая простаивает. Это моя кровать.
Он сел на стул, вытянул ноги.
— Ну а чего ты злишься-то? Я не понимаю. Мы одна семья. Валька мне сестра. У Гоши, между прочим, всё серьёзно, его по мужской части смотрят, ему шестьдесят один год. Он мне не чужой человек.
— Он мне тоже не чужой.
— Ну так и веди себя как не с чужими.
Марина закрыла холодильник.
— А как я себя веду?
— Как хозяйка гостиницы.
Она посмотрела на него.
— Повтори.
— Ой, ну Марин, начинается.
— Нет, я серьёзно. Повтори, что ты сказал.
Костя поднялся, взял со стола ключи от машины, покрутил в руке.
— Я сказал, что ты себя ведёшь как будто тут отель, а мы клиенты. Ключ — по записи, простыни считаешь. Это некрасиво, Марин. Ты в этой семье двенадцать лет.
— Одиннадцать.
— Не придирайся.
Он уехал через час. Картошку оставил в коридоре, Марина её потом два дня обходила.
В конце сентября она вышла на смену, отработала сутки, а в семь утра к ней в ординаторскую заглянула санитарка Люба.
— Марин, там тебя внизу спрашивают. Женщина. Говорит, родственница.
Валентина стояла у поста охраны, в куртке, с двумя сумками.
— Слушай, а я думала, ты в восемь освобождаешься. Мы с Гошей приехали, а ключа-то нет.
— Какого ключа?
— Ну Костя сказал, ты оставишь под ковриком. Мы посмотрели — нету.
Марина стояла в халате, в тапках, после суток, и считала.
— Валь, я не оставляла ключ.
— Как не оставляла? Костя же сказал.
— Костя мне не звонил.
Валентина полезла в карман за телефоном, набрала брата, послушала гудки.
— Не берёт. Спит небось. — Она подняла глаза. — Ну а что нам делать-то? Гоша в машине сидит, у него в девять анализы. Ему до девяти нельзя ни есть, ни пить, он с четырёх утра терпит.
— Вы можете посидеть в кафе напротив.
— В кафе? Он уже два часа за рулём. Ему прилечь надо.
Мимо провезли каталку. Марина отступила к стене.
— Валь, я сейчас не могу. Мне ещё передачу закрывать.
— Так дай ключ и всё.
— У меня один ключ.
— Ну так дай свой! Ты ж потом придёшь, мы откроем.
Вот на этом месте Марина услышала, как у неё внутри что-то стало очень ровным и очень тихим. Не злость. Что-то вроде того, как бывает, когда на смене привозят тяжёлого и ты перестаёшь чувствовать усталость, потому что некогда.
— Я после смены иду спать, — сказала она. — К себе.
— А мы?
— А вы подождите. Я сейчас.
Она поднялась в ординаторскую, закрыла передачу, переоделась, вышла. Заняло сорок минут. Валентина всё это время сидела на кушетке в холле и писала кому-то в телефоне.
Марина нашла её, села рядом и открыла на телефоне карту.
— Валь. Вот смотри. Улица Тельмана, четыре, это восемь минут пешком отсюда. Хостел, но там есть двухместные номера с отдельной дверью и своим душем. Тысяча восемьсот за ночь на двоих.
— Какой хостел? Ты мне про хостел говоришь?
— Я там была, я туда наших коллег из области селила, когда они на учёбу приезжали. Чисто, тихо, бельё меняют.
— Марина.
— Я уже оплатила. Три ночи. Вот бронь, я скину на телефон, покажете на стойке паспорта.
Валентина смотрела на неё, приоткрыв рот.
— Ты чего делаешь?
— Оплачиваю вам жильё.
— Ты меня выгоняешь.
— Я вам оплачиваю жильё, Валь. Пять четыреста. Это чтобы Гоша полежал перед анализами.
— Слушай. — Валентина встала. — Ты вообще себя слышишь? Мы тебе не бомжи с вокзала, чтобы нас по ночлежкам рассовывать.
— Это не ночлежка.
— Да какая разница! У брата жена с квартирой в двух шагах от больницы, а нас — в хостел. Я Костику расскажу, он знаешь что скажет?
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь. — Валентина подхватила сумки. — Он мне ключ дал по-человечески, а ты теперь перед всей роднёй меня позоришь. У тебя ж не убудет!
Марина встала, поправила ремень сумки на плече.
— Валь. Я двадцать четыре часа на ногах. Я сейчас иду домой и ложусь. Бронь у тебя в телефоне.
Она пошла к выходу. Валентина крикнула вслед:
— А если он ночью не сможет? Ему плохо станет — я к тебе постучусь!
— Стучись, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Я открою.
Дома она разулась в коридоре, дошла до кровати и легла в одежде. Проснулась в четыре дня. Первое, что сделала, — проверила телефон. Двадцать два пропущенных от Кости. Четыре голосовых.
Она послушала три.
В первом он говорил, что она устроила цирк. Во втором — что Валька плакала. В третьем сказал:
— Марин, ну ты пойми. Люди же подумают, что мы нищие. Что я жену контролировать не могу.
Четвёртое слушать не стала.
Позвонила сама, вечером, после того как поела.
— Костя.
— О, проснулась.
— Проснулась.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я оплатила твоей сестре гостиницу. Пять четыреста за три ночи.
— Лучше бы ты этого не делала. Она теперь по всей Кузнецовке ходит и рассказывает, что ты её на улицу выставила. Мать мне звонила, кричала.
— Пусть покажет чек.
— Кому она чек покажет? Людям же не чек важен, а то, что родню в хостел сдали.
Марина стояла у плиты, помешивала гречку.
— Костя. Скажи мне одну вещь. Ты им сказал, что ключ будет под ковриком?
Тишина.
— Ты сказал?
— Ну сказал. Я думал, ты оставишь.
— Ты со мной это обсуждал?
— Я тебе писал.
— Ты мне не писал.
— Значит, забыл написать. Марин, ну это мелочь. Из-за такой ерунды скандал на всю деревню.
Гречка начинала подгорать. Она сняла кастрюлю с огня.
— Это не мелочь.
— А что тогда?
— Это ты распорядился местом, где я сплю, не спросив меня.
— Да мы ж семья, Марин! У нас что, всё теперь по разрешению?
— Да.
Он помолчал.
— Красиво. Ну красиво, что тут скажешь.
Через неделю приехала Нина Петровна. Одна, без Кости, на маршрутке. Позвонила снизу в десять утра — Марина как раз была после суток, но ещё не легла.
— Марин, я на полчасика. Мне тут в собес надо, а я рано приехала.
Она села на стул, сложила руки на коленях и минут пять говорила про цены на лекарства. Потом перешла к делу.
— Марин, а ты не думала, что вам эту квартирку надо бы оформить как-то по-нормальному?
— В смысле?
— Ну, Костик же тоже участвовал. Вы ж в браке.
Марина поставила перед ней чашку.
— Нина Петровна, я взяла ипотеку до свадьбы? Нет, в браке.
— Вот. В браке. Значит, общее.
— Значит, общее. Я это знаю.
— А чего ж тогда ты так за неё держишься, будто она только твоя?
— Потому что плачу её я одна.
Свекровь поджала губы.
— А Костик, значит, ничего не делает? Он дом топит, он машину чинит, он картошку тебе привозит.
— Дом ваш. Машина его. Картошка ваша. Я не спорю.
— Так вот и я о том. У каждого своё. А ты вон из-за одной ночи родню унизила.
Марина села напротив.
— Нина Петровна, а вы знаете, сколько я сплю в неделю?
— Ну сколько.
— После суток — часов шесть, если повезёт. Потом снова на работу. Если я эти шесть часов не сплю — я на следующей смене начинаю ошибаться. Я в приёмном работаю. У меня там люди.
— Ой, ну ты сразу людей приплела.
— Я не приплела. Я объясняю, за что я плачу сорок одну тысячу в месяц.
Нина Петровна отпила из чашки, поставила.
— Знаешь, Марин, тебя послушать — вокруг тебя весь мир вертится. Валя сорок лет с Гошей мучается, у неё сын без работы сидит, а ты про свой сон.
— Я про свой сон, да.
— Ну и живи одна со своим сном.
Она встала, застегнула куртку. У двери обернулась.
— Ключ-то хоть запасной сделай. Мало ли что. Потеряешь — двери ломать будешь.
— Сделаю.
Она сделала. Один, и положила в коробку из-под чая, у себя, на верхней полке.
В октябре Марина взяла две недели отпуска — первый раз за полтора года. Собиралась к матери в Тамбовскую область, мать после перелома шейки бедра лежала, за ней ходила соседка за деньги, двенадцать тысяч в месяц.
За день до отъезда она позвонила Валентине.
— Валь, привет.
— Ой. Привет.
— У Гоши в октябре контроль был назначен, да?
Пауза.
— Ну. Двадцать восьмого.
— Я двадцатого уезжаю на две недели. Студия будет пустая. Приезжайте двадцать восьмого, ночуйте.
Валентина молчала секунд пять.
— Это ты сейчас чего?
— Это я сейчас предлагаю вам переночевать двадцать восьмого. Приедете, я дам ключ Люде с четвёртого этажа, она вас впустит, вы утром ей отдадите.
— А чего не мне ключ?
— Потому что ключ будет у Люды.
— Марин, ну ты как с преступниками.
— Валь, это одна ночь двадцать восьмого. Если не надо — не надо.
— Надо, — быстро сказала Валентина. И, помолчав: — Слушай. А ты чего вдруг?
— Я не вдруг. Меня не будет, кровать свободна. Вот теперь она действительно свободна.
Валентина хмыкнула.
— Ну ты даёшь. То хостел, то сама зовёшь.
— Разница есть.
— Какая?
— Я сама зову.
Двадцать восьмого Марина сидела у матери в Моршанске и в одиннадцать вечера получила сообщение от Люды:
«Приехали, заселила, всё нормально. Мужчина тихий, женщина разговорчивая».
Утром двадцать девятого — второе:
«Уехали в семь. Ключ отдали. Полотенце в ванной оставили, но чистое. Всё в порядке».
Марина написала «Спасибо, Люд» и убрала телефон.
Через два дня позвонил Костя.
— Ты Вальке разрешила?
— Разрешила.
— А чего мне не сказала?
— А зачем тебе говорить?
Он засопел в трубку.
— Марин, ну мы вроде муж и жена.
— Вроде.
— Что значит «вроде»?
— То и значит. Костя, ты в сентябре отдал мою кровать, не спросив. Потом сказал, что я веду себя как хозяйка гостиницы. Потом твоя мать приехала выяснять, чья квартира. За два месяца ты ни разу не спросил, как я сплю.
— Так я спрашивал!
— Не спрашивал.
Он помолчал.
— Ну хорошо. Как ты спишь?
— Плохо. Но уже лучше.
— Марин. Может, я приеду, когда ты вернёшься? Поговорим нормально.
— Приезжай.
Он приехал в середине ноября. Привёз мёд, опять от матери, и мешок лука.
Сели на кухне — если можно назвать кухней полтора метра вдоль стены. Стол у Марины был раскладной, она его разложила, и он занял полкомнаты.
— Я тут подумал, — начал Костя. — Может, нам продать этот дом, мамин, я имею в виду, не сейчас, а потом, и в городе взять двушку? Тебе до работы рядом, мне работу найду.
— Мамин дом — мамин. Она его не продаст.
— Ну я так, размышляю.
— Не размышляй так.
Он повертел в руках солонку.
— Валька, кстати, тебе благодарна. За октябрь.
— Ага.
— Только знаешь, что она сказала? Что ты, мол, всё равно всё по-своему сделала. Через соседку, через ключ этот. Как будто мы воры.
Марина встала, включила чайник.
— Костя, я скажу один раз. Я никого не считаю вором. Я считаю, что это мои двадцать один метр, за которые я отдаю половину зарплаты тринадцать лет вперёд. И кто в них ночует — решаю я. Не ты, не Валя, не Нина Петровна.
— Это и мои метры тоже, вообще-то. Юридически.
Вот тут она повернулась.
— Юридически — да. Хочешь, пойдём к нотариусу, поделим пополам. Долг тоже пополам. Двадцать с половиной тысяч в месяц с тебя.
— Я на пилораме тридцать восемь получаю.
— Я знаю, сколько ты получаешь.
Он поставил солонку.
— Ты меня сейчас носом тычешь.
— Я отвечаю на «юридически».
Чайник щёлкнул. Она налила ему, налила себе, села.
— Костя, я не хочу делить. Я хочу, чтобы ты у меня спрашивал.
— Про что?
— Про всё, что касается этой комнаты.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Ладно.
И через минуту:
— Валька опять в декабре собирается.
— Пусть позвонит мне.
— Она не позвонит. Она обиделась.
— Тогда пусть Гоша позвонит.
— Гоша по телефону не разговаривает, ты же знаешь. Он даже с врачами через Вальку.
— Значит, пусть Валя обижается и звонит.
Валя позвонила четвёртого декабря.
— Слушай. Тринадцатого приём. Утром, в девять.
— Двенадцатого у меня сутки. Тринадцатого утром я приду домой и лягу.
— Ну вот и я про то. Мы ж уйдём к девяти, ты придёшь — а нас нет.
— Валь, нет.
— Почему?
— Потому что я прихожу и стелю свежее. Потому что я прихожу и мне надо тишину, а не разбирать, кто где чего оставил.
— Господи, да я уберу за собой!
— Валь. Нет.
Валентина шумно выдохнула в трубку.
— Понятно всё с тобой.
— Тельмана, четыре. Я вам опять оплачу, если надо. Тысяча девятьсот теперь, подняли.
— Не надо мне твоих подачек.
— Хорошо.
— Ты знаешь, Марин, я тебе одно скажу. Вот доживёшь до наших лет, будешь по врачам ездить, и попросишься к кому-нибудь — вспомнишь.
— Может, и вспомню.
— Вот-вот.
Валентина отключилась.
Марина оплатила бронь всё равно, на две ночи, и отправила смс с номером брони на номер Гоши. Гоша не ответил. Но двенадцатого вечером, когда она принимала пациента с подозрением на аппендицит, пришло сообщение:
«Спасибо. Г.»
Тринадцатого она пришла домой в девять пятнадцать.
Дверь была заперта на два оборота, как она и оставляла. В раковине стояла одна её кружка. На сушилке висело одно полотенце.
Марина сняла куртку, повесила. Разулась. Прошла к кровати, откинула покрывало.
Наволочка пахла порошком. Обычным, с полки в супермаркете, восемьдесят рублей упаковка.
Она села на край кровати и стянула носки. Ноги гудели так, что хотелось их куда-то деть. Она пошла в ванную, пустила в таз тёплую воду, принесла таз в комнату, поставила на пол у кровати и опустила туда ноги.
Сидела так минут десять. Потом вытерла ноги полотенцем, вынесла таз, вылила воду.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Она его не переворачивала.
Легла. Натянула одеяло до подбородка.
В полусне услышала, как в кармане куртки в коридоре завибрировал телефон — раз, другой, потом перестал.
Марина повернулась на бок, подтянула колени и уснула.
