Ольга стояла у подъезда, и уже в который раз набирала на домофоне номер квартиры, в которой находился не чужой для неё человек.
— Вы кто? – в который раз спрашивал у неё незнакомый холодный женский голос.
— Я же вам говорила, я — Ольга Николаевна.
— А, вы всё ещё здесь?
— Да, я здесь. Пустите меня к больному.
— Не велено!
— А вдруг он умрёт?
— Женщина, вы что, глухая? Вам сколько раз было сказано – больной не должен вас видеть.
— С чего вы взяли?
— Мне так сказали – посторонних к нему не пускать.
— Но я же — не посторонняя!
— А кто вы?
— Жена.
— Не врите. Я его жену знаю. Она меня и нанимала присматривать за мужем.
— Но я же — первая жена! Я такой же родной человек, как и она.
— Это уже не считается.
— Что – не считается?
— Первая жена роднёй не считается.
— Почему?
— А вы что, сами не знаете? Вы же развелись. У вас документ должен о разводе быть. Посмотрите в него – если вы забыли.
— Сердца у вас нет! – Ольга от злости готова была сломать этот домофон. – Как вас только в сиделки таких берут?
— Это у вас нет сердца! – огрызнулись на другом конце провода. — Такого мужчину бросили. Может, он из-за этого и заболел.
— Он сам меня бросил! – парировала первая жена. – Это была его идея – развестись!
— Тем более.
— Что – тем более?
— Значит, вы — плохая.
— Это вы — плохая! А ещё – сиделкой называется. Вам только в тюремной охране работать, с таким характером.
— А нам, сиделкам, хорошими быть и не обязательно. Наше дело – вовремя человека накормить, напоить, утку подать.
— А он что, ходит в утку? – ахнула Ольга.
— Не ваше дело! – отрезала сиделка.
— Ну, правда?
— Женщина, прекратите меня пытать. Вот придёт с работы его жена, сами у неё спрашивайте.
— Нет! Мы с ней не общаемся. И первый муж на мои звонки не отвечает. Но ведь если он серьёзно болен, мог бы и смягчить свои принципы. Я ведь за него, как-никак, переживаю.
— И зачем вам это нужно?
— Что — нужно?
— Переживать за него.
— Ну, как. А вдруг он умрёт?
— И что?
— Как — что? Я же его когда-то любила.
— А теперь же – разлюбили?
— Не знаю.
— Что значит – не знаю? Вы что, второй раз так и не вышли замуж? Всё ещё одна маетесь?
— Нет. Я не маюсь. Я замужем. Второй раз.
— А чего тогда к чужому мужу прибежали, и волнуетесь под его дверями? Вам не стыдно?
— Наоборот! Мне будет стыдно, если я с ним не прощусь! Вдруг я его больше никогда не увижу?
— И — ладно. Я вот своего первого лет сто уже не видела, и от этого только рада. Я его даже на том свете видеть не хочу. Как говорится – умерла так умерла. А вы, чуть что – бежите прощаться.
— Какая вы холодная. — Ольга сокрушённо вздохнула. — Людей нужно всех любить, хоть родных, хоть чужих. Они же – люди.
— Бывшие мужья к категории людей не относятся! Вы что, этого ещё не поняли?
— Кошмар… Как вы только на этом свете живёте?
— Нормально я живу. Это вы не живёте, а маетесь. Ладно, так и быть, скажу вам по секрету, с вашим бывшим всё нормально. Не смертельно с ним, в общем. Поживёт ещё. Попьёт крови и у второй жены.
— А зачем тогда ему сиделку наняли, если с ним, как вы говорите, всё нормально?
— Затем, что некому за ним ухаживать. Все же работают.
— Так за ним, всё-таки, нужно ухаживать, да? Утку подавать?
— Да что вы к этой утке привязались?
— Но вы же сами про неё сказали.
— Я сказала в общем. А у вашего мужа, просто-напросто, с головой случилась беда.
— Как это?
— Так. Временное расстройство памяти, на фоне какого-то перенесённого стресса. И теперь он что-то помнит, а тут – ничего не помнит. А ещё – порой — теряется в пространстве, и ведёт себя как дитё малое. Даже жену свою Наталью, иногда, по ошибке, Ольгой называет.
— Как называет? Моим именем? Может, это он меня зовёт?
— Нет! Кто у него жена, он прекрасно помнит! Просто, имя часто путает. А жена – злится. Но врачи её успокаивают, говорят, что это со временем пройдёт. Вот мы и ждём, когда это произойдёт. А я за ним присматриваю, чтобы он не набедокурил. Он, ведь, даже плиту газовую не может зажечь. И ещё слежу, чтобы к нему посторонние люди не попали, вроде вас.
— Значит, он точно, не очень сильно болен?
— Не очень. Я же говорю – нормально у него всё, кроме головы. Хотя, по мне, лучше бы он был лежачий, но всё соображал.
— Почему?
— Потому что я сиделка, а не нянька. Я за больным по всей квартире бегать не нанималась. Так что, гражданочка, больше сюда не рвитесь. А то, прорвётесь, а он вас возьмёт, и Наташей назовёт. Каково вам будет такое услышать? А так, дай Бог, рассудок к нему вернётся, и вы, где-нибудь на улице, его подкараулите. Раз вы его всё никак разлюбить не можете. Хотя, всё это смешно, если строго судить.
Сиделка, наконец-то, повесила на домофоне трубку, а Ольга, стоя внизу у железной двери подъезда, удручённо вздохнула.
«Значит, он по мне всё ещё тоскует? – подумалось её, вдруг. – Если свою Наташку моим именем называет. Так ей и надо, разлучнице… Так и надо…»
