Отцовские часы брат снял с тумбочки в первый же вечер. Просто подошел, взял, сунул в карман толстовки по-хозяйски, не глядя на меня.
– Мне на память, – сказал Валера. – Я же сын.
Сын. Будто я – соседка, которая случайно тут оказалась…
***
Мне уже немало лет, я веду танцевальный кружок при доме культуры в Дмитрове. Учу девчонок держать спину и не бояться выходить на середину зала. Сама всю жизнь спину гнула, вот, видимо, и учу тому, чего не умею.
Родители наши жили в старенькой двушке, в которой мы с Валерой и выросли. Когда они ослабли, рядом оказалась только я.
Брат жил в соседнем городе, у него семья, работа, дела, навещал он родителей разве что по большим праздникам. Приезжал с тортом, громко смеялся за столом, обещал «на той неделе заняться балконом» и уезжал. Балкон так и остался незастекленным.
А я ездила к ним через день. После кружка, уставшая, с гудящими ногами, заворачивала в магазин, тащила сумки наверх пешком, потому что лифт у них вечно не работал.
Мыла, готовила, стирала, выслушивала. Сидела ночами, когда маме становилось плохо.
Отец под конец почти не вставал, и я переворачивала его, кормила с ложки, меняла белье.
Я помню, как однажды позвонила брату, мол, отцу совсем худо, приезжай, побудь с ним хоть выходные, я с ног валюсь. Он вздохнул в трубку:
– Роза, не могу. У меня отчет горит.
И не приехал. Я справлялась. А что мне оставалось – бросить родителей и тоже сослаться на отчет?
Я возила своих учеников на конкурсы и мчалась обратно, к родителям. Научилась спать урывками, по-солдатски, вполуха. И ни разу не услышала от брата «спасибо» или «давай помогу». Зато потом, когда все кончилось, услышала такое: «квартира моя».
Когда мама ушла, я держалась. Когда вслед за ней ушел и отец, я как-то разом постарела, будто опустел не только их дом, но и я сама. Квартира стояла такая тихая, что первое время я боялась туда входить.
А Валера приехал на следующий день после того, как мы остались без отца, и начал распоряжаться.
Отцовский инструмент, хороший, еще советский, он сразу определил себе:
– Заберу в гараж, тебе ни к чему.
Он ходил по квартире и что-то там прикидывал. А я стояла и молчала. Не до споров мне было. Я думала, мы хотя бы горе разделим. Оказалось, делить он собрался другое.
За один вечер он обошел квартиру, как покупатель. Холодильник – «рабочий еще, заберу на дачу». Телевизор – «забирай, у меня плазма». Мамину швейную машинку – «продадим, кому она нужна».
Я слушала и не узнавала брата. Тот, с кем мы делили детскую, спокойно оценивал вещи, которых мама касалась еще на прошлой неделе.
– Квартира, конечно, отойдет мне, – обронил он между делом, заглядывая в шкаф. – У тебя своя есть. А у меня дети.
Я тогда ничего не стала ему отвечать.
Вскоре он развернулся всерьез. Как-то приехал с женой, и они стали разбирать мамины вещи, посуду, скатерти, постельное. Раскладывать на кучки: что себе, что на выброс. Меня даже не позвали. Я узнала случайно, когда приехала полить цветы.
– О, Роза, – Валера даже не смутился, – а мы тут вот разбираем. Бери, если что приглянется, не стесняйся. Хотя зачем тебе старье?
Старье… Мамины крахмальные салфетки, которые она доставала по праздникам. Отцовские письма с флота. Для него это старье…
– Валера, может, не будем торопиться? – произнесла я тихо. – Рано ведь еще. И недели не прошло.
– А чего тянуть? – он сложил в коробку мамин сервиз, который мне с детства не разрешали трогать. – Жизнь идет. Я вот думаю квартиру продавать. Деньги лишними не бывают.
«Деньги лишними не бывают» – это точно. За все время брат только раз прислал мне на карту деньги. И то потом требовал их назад и не угомонился, пока я их ему не отдала. Все было на мне, в том числе сиделка, которая подменяла меня, когда я однажды приболела…
Я подошла к дверному косяку, провела пальцем по полустертым отметкам. Верхняя – Валерина, он всегда был выше. Пониже – моя. Отец отмечал нас тут каждую весну. Для брата теперь это была просто стена.
Я вышла на лестницу, чтоб он не видел моего лица, и встретила соседку, тетю Веру, которая знала нас еще детьми.
– Что, Розочка, делит уже имущество братец-то? – она покачала головой. – А ведь это ты возле родителей ночей не спала. Я все видела. Весь подъезд видел. Где он был? А теперь, гляди-ка, первый в очереди. Ты смотри, не дай себя обойти.
Я кивнула, а сама подумала, да что я могу? Я не умею делить, торговаться, требовать. Я умею только отдавать. Но слова тети Веры засели у меня в голове. И я вдруг ясно увидела ситуацию со стороны: меня и правда обходят.
Дома я достала старый альбом с фотографиями. Вот мы с братом маленькие. Вот мама, совсем молодая, смеется, вот отец… Я перебирала снимки до утра и думала: неужели все это, и мамин сервиз, и отцовские письма, и все остальное, пойдет на выброс? И впервые за всю жизнь во мне поднялось не привычное «смолчу, перетерплю», а что-то твердое, незнакомое. Нет. Не дам.
На следующий день я забрала из родительской квартиры папины письма и мамины документы. И там, в документах, нашла мамину записку за отцовой подписью.
Она писала, что квартиру они с отцом хотят оставить нам двоим. Увы, у нотариуса они свою волю заверить не успели…
Через месяц Валера собрал родню и соседей за общим столом – вспомнить родителей, как водится. Сидели, вспоминали отца с матерью, говорили хорошее.
Валера держался хозяином. Разливал, подкладывал, рассказывал, каким был отец мастеровым, какой мама была хлебосольной. Слушать его было странно: можно подумать, это он сидел с ними ночами. Гости кивали, не зная того, что знала я. А я молчала и ждала, сама не понимая, чего жду. Но в кармане у меня лежала мамина записка с отцовой подписью.
В какой-то момент Валера встал и объявил торжественно, будто тост:
– Хочу при всех объявить. Родители завещания не оставили, поэтому квартиру эту я решил оставить за собой. Я сын, я старший, в конце концов. Розе ни к чему, у нее свое жилье. А у меня дети школу скоро заканчивают. Думаю, все понимают, что так будет справедливо.
За столом стало тихо. Кто-то закивал – мужчина, наследник, чего там. А я смотрела на брата и чувствовала, что прощаюсь с многолетней привычкой молчать и кивать.
Я встала и тоже заговорила:
– Я тоже скажу. Валера, ты сын, ты старший. Это правда. Но за последние годы ты появлялся тут считаные разы, на пару часов, по праздникам.
Он нахмурился:
– Ты что несешь?
– Я несу то, что было, – я говорила негромко, но чувствовала, как с каждым словом растет моя уверенность. – Кто из вас, родные мои, видел Валеру у родительской постели? Кто менял им белье, кормил с ложки, держал за руку, когда им было страшно? Тетя Вера, вы видели. Скажите.
– Видела, – тихо проговорила тетя Вера. – Одна Роза все делала.
– Отец перед концом меня звал, – продолжала я. – А тебя, Валера, он не звал. Он спрашивал: «Где Валерка?» А Валерка занимался балконом. По телефону. Тот балкон до сих пор не застеклен.
Брат потупился, и я продолжила:
– А кто платил сиделке, когда я заболела? Тоже я, из своей зарплаты. Ты прислал денег один раз. И потом несколько месяцев требовал их назад.
Я достала из кармана сложенный листок.
– Вот, мама оставила записку. Они с отцом оставили квартиру нам обоим.
– Ну-ка дай, – потребовал брат и буквально выхватил у меня из рук записку.
Я напряглась, но листок Валера мне, в конце концов, вернул.
– Бумажка, – усмехнулся он, – без нотариального заверения это ничто.
– Ну, суд разберется, – сухо отозвалась я.
Гости зашумели, заговорили разом. Какой еще суд, мол, вы родные, в записке же все сказано… Все правильно говорили. Только для Валеры, как выяснилось, вся правда в бумажках заключается.
Ну, значит, так тому и быть.
Брат подал в суд. Только суд учел не только его старшинство, но и родительскую записку, и показания свидетелей. Весь подъезд встал за меня и дал показания в мою пользу. Квартиру присудили нам обоим.
От продажи своей доли брат особо, по его словам, не выигрывал, поэтому мы решили ее сдавать. Часы отцовские он так и не вернул. Да бог с ними, с часами. Память не в них.
