– И долго ты собираешься такое терпеть?
Валентина Ивановна задала вопрос в лоб. Ее бордовая синтетическая блузка неприятно шуршала при каждом движении. Я вытирала чайную лужу. Рядом со мной, колотя пятками по нижнему ящику гарнитура, извивалась моя шестилетняя дочь Полина.
Вибрация от ее ударов отдавалась у меня в коленях. Причина скандала валялась тут же: зеленый леденец со вкусом яблока. Не клубничный, как она требовала.
Клубничных на кассе не оказалось.
– В моем детстве, – свекровь аккуратно перешагнула через валяющийся на полу Полинкин кроссовок, – за такие концерты брали хворостину. И вырастали нормальные люди. А у тебя не дом. У тебя бедлам.
Свекровь щелкнула замком своей сумки, развернулась и тяжело пошла в коридор. Хлопнула входная дверь.
Я наконец справилась с лужей. В висках стучала тупая, ритмичная боль – ровно в такт ударам Полинкиных ног по дверце шкафа.
На работе я сводила квартальные отчеты и спокойно разговаривала с налоговой по телефону. А здесь, на кухне, просто смотрела на дрожащие собственные пальцы и слушала, как мой ребенок срывает голос.
Каждый поход за хлебом превращался в перетягивание каната. Полина хватала с нижних полок шоколадные яйца, журналы с наклейками, мармеладных червяков. Если я пыталась вытащить это из тележки, она падала прямо на грязный кафель и орала.
Люди в очереди реагировали по-разному. Кто-то громко вздыхал, кто-то возмущался и требовал успокоить ребенка. Я потела, судорожно доставала кошелек и покупала все, лишь бы этот звон в ушах прекратился.
В садике было не лучше. Вчера, к примеру, воспитательница тихо, глядя на детские шкафчики с наклейками, проговорила, что моя дочь столкнула Сашу с горки. А сегодня она порвала чужой рисунок.
С Андреем мы разъехались два года назад. Развод прошел скучно, через суд. Мы просто собрали его вещи в четыре клетчатые сумки, и он уехал.
Полина теперь каждые выходные собирала свой розовый рюкзак и ехала к нему. И возвращалась оттуда другой. Она сама снимала куртку, ровно ставила ботинки на коврик и рассказывала, как они ели гречку с сосиской.
– А папа сказал чистить зубы, и я сама почистила! – говорила она, задрав подбородок.
Я смотрела на эти ровно стоящие ботинки и до боли прикусывала губу. Почему там – так, а здесь – лужа на полу и истошный крик?
В пятницу я пришла за дочкой пораньше. Ольга Петровна, грузная женщина с седым пучком волос, закрепленным на голове пластмассовым «крабиком», стояла у веранды и разговаривала с чьей-то бабушкой. Дети гуляли, Полина ковыряла палкой влажный песок в песочнице.
Бабушка забрала внука и ушла. Ольга Петровна увидела меня и кивнула на синюю деревянную скамейку, на которой местами облупилась краска.
– Анна Ильинична, пойдемте-ка присядем.
Я села. Дерево было холодным. Ольга Петровна опустилась рядом.
– Вы сегодня бледная совсем. Синяки под глазами. Не спите?
Я уставилась на носы своих сапог. На правом была свежая царапина.
– Я не могу больше, Ольга Петровна, – призналась я. – У нас дома… постоянный шум. Вчера она швырнула в меня планшетом, потому что я его выключила. Я накричала. Потом закрылась в ванной, включила воду, чтобы она не слышала, и ревела.
Воспитательница внимательно слушала.
– Свекровь говорит, надо бить по мягкому месту, – продолжила я. – Подруги говорят, перерастет, возрастное. А я покупаю ей десятую куклу, просто чтобы полчаса посидеть в тишине.
Ольга Петровна молчала.
– Я тридцать лет в саду, – выговорила она наконец. – Таких, как ваша, у меня было штук двадцать. Знаете, что я заметила? Хуже всех себя ведут дети, у которых дома правила каждый день разные.
Она кивнула в сторону Полины. Та яростно лупила палкой по перевернутому пластмассовому ведерку. Бам. Бам. Бам.
– Вот вы когда-нибудь заходили в темную комнату, где мебель переставили? Руками шарите. Натыкаетесь на углы. Ругаетесь. Вот Поля сейчас в такой комнате. Вы с мужем разошлись. Дом разделился надвое. А где стены – она не понимает. Сегодня вы в хорошем настроении, разрешили лечь в двенадцать. Завтра у вас болит голова, загнали ее в кровать в восемь.
Она повернулась ко мне и посмотрела в упор, у нее были выцветшие серые зрачки, цепкие, неуступчивые.
– Ей забор нужен. Одинаковый каждый день. Чтобы она на него навалилась, а он не упал. Она вас бьет, кричит – она так проверяет. Если вы плачете или покупаете ей эту куклу, значит, рухнули. Значит, на маму опереться нельзя. Отсюда и ее агрессия, и все остальное.
Она встала и отряхнула колени.
– Я не психолог. Я просто за тридцать лет насмотрелась. Сделайте ей расписание. Одинаковое. Каждый день. И не сдавайтесь, когда она будет орать. А она будет орать, первое время точно будет.
В субботу в десять утра в домофон позвонили. Андрей. Я нажала кнопку, пошла на кухню и включила чайник. Андрей зашел в квартиру, снял куртку и повесил на крючок. Поля тут же повисла на его ноге в джинсах.
– Иди, собери раскраски, сейчас поедем, – велел он ей.
Полина молча отцепилась и убежала в комнату. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
– Чай, кофе? – я достала две кружки из шкафа.
– Кофе, если есть растворимый.
Он сел за стол и отодвинул в сторону смятый чек из аптеки. Я насыпала ему кофе, залила кипятком и поставила перед ним. Потом села напротив.
– Она мне сама рассказывает, как у тебя зубы чистит и спать ложится без воплей. Почему у тебя так, а у меня – вот это все?
Андрей размешал сахар. Ложка громко звякала о стенки кружки. Он вытащил ее и положил на блюдце.
– Ань, я не сразу к этому пришел. Первые месяцы она и у меня орала. Я просто стал делать одно и то же. Каждый раз.
– Конкретнее.
– Утром встали. Умылись. Потом завтрак. Если она хочет мультики, я завожу таймер. Сорок минут. Смотрит «Фиксиков». Время выходит, она нажимает кнопку на пульте.
– А если не нажимает? – перебила я.
– В первый раз не нажала, я нажал. Заорала. Я просто подошел, выдернул шнур телевизора из розетки и ушел на кухню мыть посуду. Она орала минут двадцать, а я мыл сковородку. Потом она пришла, сопли по лицу размазаны. Я объяснил: «Сорок минут вышли. Телевизор устал». Все. На третий раз перестала орать. На пятый сама нажимала кнопку.
Он отпил кофе и поморщился, слишком горячо.
– Сладкое – одна штука после супа. Батончик, конфета, неважно. Спать – в девять вечера. Мы читаем одну главу из книжки про Незнайку, потом я выключаю свет. Никаких «попить водички» или «почесать спинку». Я говорю: «Поля, правило». И закрываю дверь.
Я смотрела на пар над своей кружкой с чаем. Вчера я разрешила ей выпить стакан яблочного сока прямо в кровати, а потом мы час смотрели ролики с телефона, потому что мне лень было с ней спорить.
– У нас должен быть один режим, – вздохнула я, глядя на темные разводы от чая на дне. – Иначе мы ей голову свернем окончательно. Продиктуй мне все. По часам.
Андрей достал из кармана телефон и открыл заметки. Я переписала все себе.
В понедельник вечером мы ужинали макаронами с сыром. На часах над холодильником было пятнадцать минут девятого. Полина доела и отодвинула тарелку так, что она противно скрипнула по столешнице.
– Включи мультики, – потребовала дочь.
– Мы договорились, – я стала стирать со стола. – Сорок минут были днем, а в девять – мыться и спать.
– Папа мне разрешает вечером! – Полина сузила глаза.
– Я звонила папе. Папа вечером телевизор не включает, – я включила воду, чтобы ополоснуть руки.
– А я хочу! – визг ударил по ушам так резко, что я вздрогнула.
Полина схватила свою вилку и с силой швырнула ее на пол. Вилка глухо стукнулась о линолеум и отъехала под стол.
Я закрыла кран и вытерла руки.
Полина орала. Лицо ее покраснело, на шее выступили вены. Потом она принялась топать, потом легла на пол, засучила ногами и прибавила звук.
Я села на табуретку и взяла с подоконника первый попавшийся журнал с кроссвордами. Буквы прыгали перед глазами. Под мышками стало мокро. Сердце сильно колотилось. Хотелось вскочить, схватить пульт, сунуть ей телефон, только бы соседи снизу не начали стучать по батарее.
«Забор. Ты – забор. Не падай», – вспомнила я Ольгу Петровну.
Я перевернула страницу журнала. Дочь кричала десять минут. Потом голос начал срываться, она захлюпала носом и подошла ко мне вплотную.
– Поля, мультики выключены, – сообщила я. – Хочешь, я тебя обниму?
Она стояла секунду. По лицу текли слезы вперемешку с соплями. А потом она просто рухнула мне на колени и уткнулась лбом в мой живот. Я отложила кроссворд на стол и положила руку на ее горячую спину. Она дышала тяжело, прерывисто, но крик прекратился.
Так продолжалось еще дней пять. А потом Поля привыкла к таймеру, сама нажимала на кнопку пульта, когда выходило время. Более того, она даже свою посуду стала ставить в мойку.
Как-то мы пошли в магазин. Нужно было купить молоко и хлеб. У самой кассы, где лежали жвачки и шоколадки, Полина протянула руку к яркому шоколадному яйцу с игрушкой.
– Поля, – я перехватила ее запястье. – Мы обсуждали это дома. Сегодня мы покупаем только хлеб и молоко. Сладкое было после обеда.
– Купи, – она попыталась выдернуть руку.
– Нет. Положи на место.
Она начала оседать на пол. Куртка зашуршала по металлической стойке с батарейками. Сзади в очереди тяжело вздохнула женщина в дутом фиолетовом пальто.
– Господи, да купите вы ребенку шоколадку, уши же закладывает, – громко проговорила женщина, глядя поверх моей головы на кассиршу.
Кассирша равнодушно пробивала сканером пачки макарон.
У меня загорелись уши. Щеки обдало жаром. Я присела на корточки, так, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с лицом дочери. Она уже лежала на полу, пачкая светлую куртку об грязную плитку со следами от ботинок.
– Наше правило в силе. Яйцо остается в магазине. Вставай, мы идем домой.
Я не стала ее тянуть. Просто смотрела. Полина перестала дергать ногами, шмыгнула носом и вытерла рукавом сопли. Она посмотрела на яйцо в своей руке, потом на мое лицо.
Я не отводила взгляд.
Она медленно поднялась и швырнула яйцо обратно в коробку, оно ударилось о другие пластиковые половинки со стуком. И пошла к выходу, громко шаркая сапогами.
Я расплатилась, сунула сдачу в карман пальто, взяла пакет с продуктами и пошла следом.
Через две недели случился откат.
Мы были в аптеке. Полина увидела на витрине детские витаминки в виде мишек, яркую банку с розовой крышкой. И все началось заново. Она завизжала, стала оседать на пол. Я стояла над ней, сжимая в руке пакет с лекарствами, и чувствовала, как внутри все проваливается. Две недели насмарку, ничего не работает.
Я чуть не купила эти витаминки. Рука уже потянулась к полке. Но потом я вспомнила, как она сама нажала кнопку на пульте, когда пискнул таймер. Как сама убрала тарелку после ужина.
Это было, мне это не показалось. Я убрала руку.
– Поля, правило. Мы покупаем то, что в списке.
Она орала еще минут пять, а потом встала, вытерла лицо рукавом и пошла к выходу.
Вечером я позвонила Андрею.
– У меня был срыв. В аптеке.
– У меня тоже было, – поведал он. – В октябре. Она в «Детском мире» легла прямо у кассы. Охранник подошел. Я думал, все, я худший отец на земле. Но я не купил. И на следующий день она даже не вспомнила.
Я нажала отбой.
Прошло два месяца. В конце ноября выпал первый снег.
Андрей завез Полину в субботу вечером. Мы с ним сидели на кухне. Я заварила чай с чабрецом. На столе стояла вазочка с конфетами. Полина сидела на полу в гостиной и собирала конструктор. Пластиковые детали с сухим треском сыпались из коробки на ковер.
Она вдруг вскочила, бросила желтую деталь и прибежала на кухню.
– Мам! – она запрыгнула на табуретку рядом со мной. – Мам!
– Что, Поля? – я поставила заварочный чайник на пробковую подставку.
– Мы сегодня ходили в торговый центр. И там был аппарат! Он делал розовую вату! На палочке! – Полина аж подпрыгнула на табуретке. – А там мальчик лежал на полу и кричал, что хочет!
Я посмотрела на Андрея. Он взял конфету из вазочки и откусил половину.
– И что? – поинтересовалась я.
– А я не просила! – Полина гордо выпятила грудь. – Потому что папа объяснил, что сегодня суббота, и мы ели мороженое в стаканчике после супа! А правило – одно сладкое! Я сама отвернулась и пошла к эскалатору! Сама!
Андрей усмехнулся:
– Все так. Даже не пискнула.
Полина соскочила с табуретки и побежала обратно к своему конструктору.
От чая поднимался пар, пахло травами. За окном шумели машины.
На следующий день, ближе к вечеру, к нам заехала Валентина Ивановна.
– Я тут Полинке конфет принесла, – она протянула мне пакет.
– Спасибо, – улыбнулась я. – Но сегодня я давать не буду. У нас правило: одно сладкое в день. Сегодня уже было мороженое. Завтра дам.
Свекровь посмотрела на меня и кивнула:
– Ну ладно. Завтра так завтра.
Я слушала, как в соседней комнате Полина, увлеченная рисованием, тихо бормочет себе под нос. Никто не кричал. Никто не стучал пятками по линолеуму.
Прошел еще месяц. Откаты еще случались – в магазине, в гостях, перед сном, когда она уставала. Но между ними было все больше тихих вечеров.
Иногда я слышу от знакомых, что таких вот крикливых детей нужно жестко приструнять. И не нужно будет терпеть такое месяцами. Но мне кажется, ремень – это не выход.
