Я и мой внук как-то собрались на кухне. Причем, рандеву это состоялось не просто так – там просто нужно было досидеть до вечера субботы и не разбежаться по углам.
К молчанию сына, отца Никиты, я уже привыкла за пять лет – если не обращать внимания, то вроде и нормально. Но когда вчера Никита соскочил с подножки электрички с огромным потрепанным рюкзаком и уставился мимо меня в стену, стало ясно: в городе стряслось что-то неладное. Простым чаем с конфетами тут было не обойтись. Нужна была опара, три килограмма муки и четыре часа тишины.
– Ба, а помнишь пироги с брусникой? – Никита застрял в дверях, привалившись плечом к косяку, с которого облезала старая краска.
Капюшон толстовки он натянул по самые глаза, видны были только потрескавшиеся губы.
– Помню, конечно. И с капустой, и с ливером, которые твой отец в детстве за обе щеки уплетал, – я нарочно упомянула сына, наблюдая за реакцией внука.
Никита заметно вздрогнул, и сразу отвернулся к окну, за которым шумел летний ливень. Понятно, нашла коса на камень. Отец и сын опять сцепились, поэтому парня и принесло ко мне на веранду.
– Давай фартук, – негромко сказал он. – Учи. Хочу, чтобы получились точно такие же. Как тогда, когда мама еще была жива.
Я достала синий фартук в горошек, Никита послушно просунул голову в петлю. На его широких плечах завязки едва сошлись. Но в том, как он покорно вытянул шею, было что-то от маленького ребенка, которому застегивают сандалии.
Пока завязывала ему тесемки, покосилась на его выключенный телефон, который он бросил на подоконник. Экран треснутый, гнездо зарядки болтается… Да и внук обронил, что устройство с собой не взял. Домашний телефон мне отключили за неуплату еще весной, а мобильного у меня никогда не было. Можно было бы дойти до соседки Зинаиды и позвонить от нее, но Никита еще вчера, разуваясь, попросил:
– Не звони отцу, ба. Не хочу, чтобы он знал, где я.
И я послушалась. Подумала: пусть оба остынут, утро вечера мудренее.
– Начинаем с опары, – я выставила большую миску. – Дрожжи – они живые, Никит. Им тепло нужно, сквозняков они не любят. Если в доме окна хлопают или беготня кругом, тесто не поднимется. Будет тяжелым и кислым.
Никита грустно усмехнулся, разминая комок дрожжей в стакане с теплой водой.
– Значит, у отца на квартире пирогов бы не вышло. Там сейчас такой сквозняк, что бумаги со стола летят. Лариса вещи мамины в чулан убрала, а свои коробки по всему коридору расставила. Спотыкаюсь о них вечно…
Он налил молока, всыпал сахару и замер, глядя на пузырьки. Я обратила внимание на его руки – на костяшках содрана кожа. Стену он, что ли, со зла лупил? Весь в отца. Алексей в его годы тоже говорить не умел – если что не так, закрывался в гараже и крутил гайки у старого «Москвича» до темноты в глазах.
– Поссорились? – тихо спросила я, просеивая муку.
– Если бы, – Никита покачал головой. – Было бы из-за чего. Он меня просто за вещь считает. За проект, понимаешь? Который должен приносить прибыль. А если не окупается – в утиль его.
– Отец тебе добра хочет. Как умеет, так и делает.
– Добра? – Никита вдруг стукнул кулаком по столу. – Добра?! Он мать забыл через год, все ее вещи на дачу свез, в темный угол засунул! Новую жену в дом привел, Ларису эту, от которой духами сладкими за версту несет. А мне заявил: «Ты взрослый, крутись сам. Я тебе на общежитие даю, на еду даю – чего еще надо?» Я ведь на бюджете учусь, ба! Сам поступил! А он мне вчера говорит: «Забирай документы, я тебе место в фирме у знакомого выбил, будешь логистикой заниматься, фуры гонять. Твою философию на хлеб не намажешь».
Я молча разглаживала край фартука. На душе было горько. Господи, Алеша… Как же ты похож на своего покойного отца, моего мужа Геннадия. Тот тоже всю жизнь «строил будущее», чертил схемы и совершенно не думал, хочет ли кто-то в этом его будущем жить.
– Сыпь муку, – сказала я. – Давай, руками меси. Тесто тепло любит.
Никита запустил руки в миску, мука тут же налипла на пальцы. Он месил резко, сердито, всю свою злобу вымещая на тесте.
– Он ведь и тебя так же из жизни вычеркнул? – вдруг спросил внук, не поднимая глаз. – Вы ведь пять лет толком не общаетесь. На Новый год только заедет на пять минут, коробку конфет через шофера передаст, а сам даже в дом не заходит. Из-за чего вы разругались, ба? Он никогда не рассказывает, сразу лицо кирпичом делает.
Я вытерла руки полотенцем. Прошлое – штука тяжелая, и ворошить его всегда неприятно.
– Из-за этой дачи, Никитушка, – вздохнула я, присаживаясь рядом. – Когда дедушки не стало, Алеша решил, что мне тут одной не справиться. Привез документы на продажу, папку на стол выложил. Нашел покупателя, который хотел тут все снести, яблони выкорчевать и построить огромный дом с баней и двухметровым забором. Говорил: «Мама, я тебе куплю квартиру в городе, новую, с лифтом, рядом с нами». А я не смогла. Тут ведь каждый гвоздь дедом вбит. Здесь ты маленьким по траве бегал. Я тогда эти бумаги порвала и ему бросила. Сказала: «Живой отсюда не уйду». Он повернулся, хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась, и уехал. С тех пор наведывается только на полчаса, мотор во дворе не глушит. Считает, что я его заботу не оценила.
Никита остановился.
– Точно, – тихо сказал он, вытирая лоб плечом. – «Я же для твоего блага стараюсь». Это его любимая фраза, он ее постоянно повторяет. Вчера раз двадцать сказал, когда я отказался документы забирать. Я ведь стихи пишу, ба. Мы с ребятами журнал свой делаем в интернете. Нас читают, хвалят. Мне это важно, понимаешь? Это моя жизнь. А он говорит: «Бумагомарание, на хлеб себе не заработаешь».
Тесто под его руками постепенно становилось мягким и податливым. Никита переложил его на деревянную доску и начал вымешивать уже спокойнее. На лбу у него выступили капли пота, капюшон сполз, открыв коротко стриженный затылок – совсем еще мальчишеский, с упрямым вихром.
– Знаешь, Никит, – я ласково смахнула муку с его щеки. – Мужчины в нашем роду упрямые, как дубы. Дед твой Геннадий был честным человеком, но характер имел тяжелый. Чуть что не по его – кулаком по столу так шарахнет, что я вздрогну. Я ведь когда-то уходила от него. Тебе мать, наверное, не рассказывала…
Никита удивленно посмотрел на меня:
– Ты? От деда? Да вы же сорок лет вместе прожили, на всех фотографиях в обнимку!
– Прожили, – я вздохнула. – Потому что с годами ума набралась, научилась молчать, где надо. А по молодости гордость так и кипела. Ему предложили перевод в Якутию, стройку возглавить. Перспективы огромные, оклад высокий. А у меня тут работа в библиотеке, подруги, мама старенькая болеет. Да и отцу твоему тогда всего семь лет было, он болел постоянно. Я и заявила: не поеду на край света в мерзлоту, губи ребенка не позволю, сам езжай, если тебе карьера важнее семьи. Гена собрал чемодан, взял плащ и уехал один. А я забрала Лешку и ушла к матери в коммуналку на Малой Бронной.
Я достала из старого холодильника начинку: тушеную капусту и бруснику с сахаром.
– И долго вы так? – спросил Никита, продолжая месить тесто.
– Полгода, Никитушка. Ни писем, ни открыток он мне не слал, и я молчала. Сотовых тогда не было, на переговорный пункт надо было ходить. Я пару раз ходила, постою в будке, подержу трубку в руках – и назад. Гордая ведь. А потом Алешка тяжело заболел. Воспаление легких, высокая температура, бредит… Я сижу у его кровати в больнице, скорые за окном воют, денег нет, и я понимаю: если с сыном что-то случится, мне ни моя правота, ни эта библиотека мне и даром не нужны будут. И Гены рядом нет, чтобы за плечо подержал. В тот же вечер побежала на почту, отправила телеграмму из одного слова: «Приезжай».
– И приехал?
– Через двое суток дверь в палату открывается – стоит в своей шинели. Черный весь, небритый. Ни слова не сказал. Подошел, Лешку вместе с одеялом к груди прижал и заплакал. Мужчины ведь редко плачут, все в себе держат, оттого и болеют порой. Твой дед тогда единственный раз при мне слезу пустил. И я поняла: неважно, где жить, хоть в бараке с крысами, лишь бы эти надежные руки были рядом, когда страшно. Мы потом уехали к нему в Якутию. И Лешка там кашлять перестал – воздух сосновый помог. Да и мир в семье настал…
Никита накрыл тесто полотенцем и отодвинул доску.
– К чему ты это, ба? Думаешь, мне тоже надо сдаться, забрать документы и пойти фуры считать? Чтобы отец был доволен, а я потом волком выл?
– Ломать себя нельзя, осколки потом всю жизнь изнутри колоть будут, – покачала я головой. – Я к тому, что отец твой сейчас, наверное, места себе не находит. Он ведь искренне верит, что спасает тебя – от бедности, от неопределенности. Он просто по-другому любовь проявлять не умеет. Только через силу, через приказы и деньги. Его так дед научил, а деда – его отец. Это у нас семейное такое упрямство.
Мы сели пить чай с мятой. Никита расслабился, снял капюшон. Мы говорили обо всем: о его друзьях-поэтах, о моих грядках, о жизни. За то время, что мы не виделись, внук стал взрослым, умным парнем. И мне было безумно жаль, что отец его этого не замечает.
Часа через полтора тесто подошло, и Никита разделил его на шарики.
– Теперь смотри, – учила я, разминая тесто пальцами. – Края делай тоньше, а серединку – потолще, чтобы сок от капусты не вытек. Капусту клади щедро. Защипывать надо косичкой, плотно. Вот так.
Никита старался, даже язык прикусил от усердия. Первые пироги выходили кособокими, похожими на старые калоши, но он упорно залеплял дырочки, сопел и вытирал нос рукой.
– Ничего, – подбадривала я, выкладывая их на противень. – Духовка все исправит. Сейчас поднимется…
Вторую партию делали с брусникой. Тут нужна была осторожность: ягода пускает сок, сахар тает, и если шов разойдется – все пригорит. Когда пироги оказались в духовке, по дому поплыл такой аппетитный аромат, что у нас обоих заурчало в животах. Первую партию пирогов мы уже вытащили и накрыли полотенцем, чтобы они помягче стали.
Сидели, пекли вторую партию, когда у забора посигналила машина.
Никита вздрогнул, мгновенно напрягся. Мы переглянулись.
– Приехал, – бросил внук.
Раздались шаги в прихожей, сначала половицы заскрипели, а потом и дверь. Сын стоял на пороге в мокром плаще, переводя взгляд с меня на Никиту.
– Ты здесь… – выдохнул Алексей. – Мам, я тебе на стационарный звоню – автоответчик твердит, что отключен за долги! Мобильный твой недоступен, в общежитии говорят – не ночевал! Я все больницы обзвонил, Никита! Ты соображаешь вообще, что ты делаешь?!
Он сделал шаг вперед, Никита медленно поднялся навстречу отцу.
– Леша, замолчи, – спокойно сказала я, вставая между ними. – Сними плащ. С тебя вода ручьем течет, я только вчера полы вымыла.
– Мама, не вмешивайся, пожалуйста! – с надрывом ответил сын. – Он ушел вчера после разговора, телефон со злости об стену грохнул, ключи бросил и ушел! Я думал, он… Я думал, с ним случилось что-то! На тридцатом километре столкновение было, фура всмятку, мне сказали – там парень в похожей куртке… Я туда поехал, понимаешь? По обочине шел, там человек лежал под брезентом… Не он… слава Богу, не он! Но пока я доехал, пока этот брезент поднимал… у меня до сих пор руки трясутся!
Алексей вдруг как-то сразу потерял всю свою грозность. Сын опустился на табуретку и глубоко вздохнул. Никита поначалу застыл, но сделал шаг к отцу, нерешительно протянул руку и положил ладонь на его мокрое плечо.
– Пап… Ну ты чего? Я просто к бабушке поехал, на обычную электричку сел. Телефон на вокзале окончательно разрядился, а зарядку я забыл взять. Гнездо там и так еле держалось, теперь вообще вывалилось. Пап, прости меня, а?
Алексей посмотрел на сына, потом перевел взгляд на меня.
– Пахнет как… – тихо сказал Алексей. – Как тогда, на Пресне. У нас на старой квартире, когда плита еще старая была.
– Пироги это, Леш, – я подошла к столу и сняла полотенце с блюда. – Сын твой пек, сам, своими руками. Между прочим, защипывать у него получается получше твоего. Ты-то в его годы все больше дырки оставлял в тесте, из которых сок капал.
Пироги чуть остыли. Один из брусничных слегка лопнул сбоку, и оттуда вытек таки ягодный сок.
Леша осторожно взял один пирог. Никита тихонько усмехнулся.
– Осторожно, пап, горячий еще. Бабушка говорит, им покой нужен, чтобы корочка мягкой стала. И никаких сквозняков в доме быть не должно.
Сын посмотрел на Никиту, а потом на меня.
– Ладно, – буркнул он, снимая наконец мокрый плащ и вешая его на гвоздь у двери. – Писатель. Садись к столу, рассказывай, что там у тебя за журнал такой в интернете, кто вас читает. И это… извиняться я не умею, сам знаешь, характер какой у меня. Но знакомому я сегодня наберу, скажу, чтобы место в логистике не держал, пусть другого ищут. Учись пока, раз такое дело. Разберемся как-нибудь.
Никита улыбнулся, взял тарелку, аккуратно положил самый большой пирог с капустой и пододвинул ближе к отцовской чашке.
