Рита всегда считала, что никогда не сможет простить измены. Так она думала ровно до той минуты, пока Стас снова не переступил порог её квартиры, пахнущий осенним дождём.
Он стоял в прихожей, огромный, немного сутулый, с виноватой улыбкой на лице, и мял в руках пакет с мандаринами, словно эти оранжевые шарики были пропуском в прежнюю жизнь, в ту жизнь, где она каждый вечер ждала его с работы и считала секунды до щелчка замка.
Сначала, Рита не собиралась возвращать его. Она предложила выпить кофе, потому что за окном ливануло так, что собаку не выгонишь. А Стас, промокший до нитки, смотрел на неё тем самым взглядом, от которого у неё когда-то подкашивались ноги, и говорил какие-то бессвязные вещи о том, что жизнь без неё пуста, что ему тошно и он готов на всё, лишь бы она снова поверила ему.
Под это мерное журчание извинений они сначала оказались в постели, а потом как-то само собой вышло, что его зубная щётка снова заняла место в стаканчике у зеркала, а его огромные кроссовки сорок шестого размера опять торчали посреди коридора, заставляя Риту спотыкаться и чертыхаться.
Прошло три недели.
Двадцать один день, и каждый из них был похож на американские горки, спроектированные пьяным инженером. Днём всё было почти хорошо. Почти. Стас заказывал пиццу, они смотрели какие-то дурацкие сериалы, где герои преодолевали трудности, и он комментировал каждую серию своим ленивым баритоном.
А Рита ловила себя на мысли, что если сильно зажмуриться, то можно представить, будто криков и разбитого вдребезги доверия просто не существовало.
Она могла бы даже засмеяться его шутке про соседского кота, который снова ободрал когтями коврик у двери. Но внутри неё, где-то под диафрагмой, жил комок страха, который не давал дышать полной грудью.
Стоило Стасу задержаться на работе на полчаса, как её мозг, дрессированный прошлым опытом, начинал прокручивать в голове самые мерзкие сценарии: вот он в машине, набирает кому-то сообщение, или вот он стоит в подъезде у какой-то бабы с цветами. Стоило его телефону пикнуть в два часа ночи, как Рита мгновенно просыпалась и тело становилось жёстким, словно натянутая струна, готовясь к обороне или нападению.
Вчерашний вечер разорвал эту тонкую плёнку иллюзорного спокойствия в клочья. Стас вернулся домой около десяти, сказал, что задержали на складе, принимал бракованную партию каких-то смесителей для ванной. Вид у него был замученный, волосы взлохмачены, а под глазами залегли тени.
Но Риту это не разжалобило. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и гипнотизировала его телефон, который он бросил на журнальный столик. Эта чёрная, безмолвная коробочка казалась ей ящиком Пандоры, в котором лежали либо доказательства её правоты, либо доказательства того, что она параноик. И то, и другое было паршивым вариантом.
Она разглядывала его уставшее лицо с особой, злой придирчивостью: морщины у глаз стали глубже, щетина на щеках казалась колючей и агрессивной, а в движениях чувствовалась та неуловимая скованность, которая всегда появлялась у него, когда он врал. Точно так же он сутулился полгода назад, когда по вечерам, сидя в туалете, шептал кому-то в трубку: «Я тоже по тебе безумно скучаю, малыш», — пока Рита подслушивала под дверью.
— Стас, — сказала она, и собственный голос показался ей скрипучим, словно несмазанная петля старой двери. — Дай мне свой телефон.
Она не просила, не спрашивала разрешения. Это была констатация факта, ультиматум, брошенный на середину комнаты, словно перчатка перед дуэлью. Стас, который как раз стягивал с себя футболку, замер на полувзмахе. Футболка задралась, обнажив полоску живота с неровным шрамом от аппендицита. Он медленно опустил руки и уставился на неё с выражением оскорблённой невинности на лице, за которым, как показалось Рите, пряталась паника.
— Что? — переспросил он, хотя отлично всё расслышал.
— Трубу свою, говорю, дай. Хочу глянуть, кто тебе пишет, — Рита даже не пыталась смягчить тон.
Стас скрестил руки на груди, приняв неприступную позу. Губы его сжались в тонкую линию, а на скулах заходили желваки, и весь его облик выражал праведный гнев и уязвлённое достоинство одновременно. Как у первоклассника, у которого попросили дневник, а он не записал домашнее задание, но решил стоять насмерть.
— Нет, Рит, — отрезал он. — Я не дам тебе телефон. Не потому, что мне есть что скрывать, а из принципа. Понимаешь? Это вопрос доверия. Если ты мне не веришь без всех этих проверок и обысков, то на кой чёрт мы тогда вообще пытаемся всё склеить заново? Это унизительно, как в школе, честное слово. Ты не мамочка, я не нашкодивший пацан.
— Ах, из принципа?! — Рита вскочила с дивана так резко, что плед, которым она укрывала ноги, слетел на пол. Её трясло от гнева, который накрыл её с головой, словно девятый вал, сметая все логические доводы и попытки сохранить остатки достоинства. — Ты мне сейчас будешь про доверие рассказывать? Ты, который полгода кобелировал, пока я тут твои трусы стирала и суп с котлетами готовила, как последняя дура?! Ты, который клялся, что я одна-единственная, а сам параллельно какой-то Лене в любви в мессенджерах прищнавался, пока я спала в метре от тебя?!
Она выкрикивала ему в лицо всё, что накопилось за эти месяцы, всё, что гнило и разлагалось внутри, отравляя кровь. Она вспомнила тот самый день, когда случайно взяла его старый планшет, чтобы посмотреть рецепт, и увидела всплывшее уведомление с сообщением, полным таких интимных подробностей, что её стошнило. Вспомнила, как он тогда стоял на коленях, по-настоящему, на полу в коридоре, и выл, что это была минутная слабость, что он идиот, что эти слова ничего не значили. Он цеплялся за её ноги, пока она молча запихивала его шмотки в огромные мусорные пакеты.
— Я спать хочу, Рит, — сказал он вдруг замученным голосом, и это было последней каплей. — Завтра вставать в шесть утра. Давай ты не будешь устраивать ор на ночь глядя? Я устал как собака, у меня реально весь день был завал. Дай мне спокойно лечь, а свой телефон я тебе не покажу. Не сегодня, не завтра. Не хочу поощрять этот досмотр.
«Досмотр». Это слово ударило её под дых посильнее любой пощёчины. Он стоял перед ней, перекатываясь с пятки на носок, всем своим видом показывая, как ему скучно и неинтересно участвовать в её истерике. Смотрел в тёмный дверной проём спальни, где его ждала тёплая, заправленная чистым бельём постель. Его усталость была для него индульгенцией.
— Значит, досмотр? — переспросила Рита. — Хорошо же.
И её прорвало. Это был не просто скандал, это было извержение вулкана, который копился долго. Она вывалила на него все его грехи, припомнила каждую задержку, каждое несовпадение в его рассказах, каждый раз, когда он, закрывшись в ванной, полчаса якобы принимал душ, а на самом деле, она слышала, как он пересылал кому-то голосовые сообщения. Она говорила ему, что он жалкий, лживый нарцисс, который не способен на глубокую привязанность, что он паразит, который удобно устроился в её жизни, её квартире, и что единственный его талант — это красиво врать. Она кричала пока из горла не вырвался какой-то сип, потому что связки не выдержали напряжения.
В ответ он сначала пытался вставлять свои короткие, рубленые фразы: «Ты всё придумываешь», «У тебя паранойя», «Обратись к специалисту», — а потом замолчал, закаменел лицом и начал молча собирать вещи. Делал он это демонстративно медленно, аккуратно складывая футболки и свитера, в одну стопку, а носки попарно, словно издеваясь над хаосом, который царил в душе Риты. Каждое его отточенное движение только подливало масла в огонь.
— Правильно, вали, — цедила она, глотая злые, обжигающие слёзы. — Катись к своей мымре, пусть она тебе борщи варит и слушает, как ты ей врёшь про то, что ты по ней скучаешь. Забирай свои вонючие кроссовки из коридора, чтоб духу твоего здесь не было.
Она стояла посреди комнаты, босая, в мятой домашней футболке, и чувствовала, как внутри неё, где-то между рёбрами, разрастается чёрная дыра отчаяния. Ей хотелось, чтобы он остался и обнял её, дал телефон, доказывая, что он ни в чём не виноват. И одновременно ей хотелось схватить со стола тяжёлую стеклянную пепельницу и запустить ему в голову, чтобы разбить это спокойное выражение лица вдребезги.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь, Рит, — сказал он уже в дверях, держа в руке сумку с вещами. — Ты сама себя накручиваешь, а я потом крайний. Я вернулся, потому что люблю тебя, дуру такую, а ты меня гнобишь. Я так жить не могу, понимаешь? Я устаю на работе, я прихожу домой отдыхать, а не на допрос с пристрастием.
— Пошёл вон, — уронила она в ответ.
Входная дверь закрылась с тихим, интеллигентным щелчком, отчего Рита вздрогнула всем телом. Она осталась одна в пустой, внезапно ставшей оглушительно гулкой квартире. И первым её желанием было перевернуть журнальный столик, разбить всё, что попадалось под руку, и выть в голос от обиды. Но вместо этого она просто пошла на кухню, села на табуретку и уставилась на идиотский календарь за прошлый год, который забыли снять со стены. Там был смешной рыжий котёнок в носке, и он так радовался жизни, что Рите захотелось сорвать календарь и разорвать его в клочья. Она просидела так, в оцепенении, наверное, час, а может, и два, переваривая внутри ядовитую смесь злости и горького, как полынь, удовлетворения от того, что она его выгнала. Но к утру это удовлетворение превратилось в пыль.
Весь следующий день на работе превратился в изощрённую пытку. Рита работала менеджером по закупкам в компании, торгующей всем для ремонта, и обычно цифры, накладные и звонки поставщикам отвлекали её от любых проблем, заставляя мозг работать в чётком ритме.
Сегодня же всё валилось из рук. Она тупо смотрела в монитор, где плыли и двоились строчки отчёта, а перед глазами стояла его довольная, сытая физиономия, когда он отказывался дать ей телефон. «Из принципа». Это слово долбило ей в висок, словно дятел по сухому дереву. Она пыталась представить, кому он пишет сейчас, успокаивает ли другую женщину, жалуясь на свою «истеричку», и от этих мыслей её начинало мутить.
Коллега Люба, сидящая за соседним столом, поглядывала на неё с опаской, потому что Рита с такой силой вбивала цифры в калькулятор, что пластмасса жалобно трещала.
— Рита, ты сегодня, как туча грозовая, — не выдержала Люба, подкатываясь к ней на своём крутящемся стуле. — Опять со своим красавчиком что-то не поделили? Вы же вроде как снова вместе? Он с цветами приходил в пятницу, все девочки обзавидовались.
— С какими цветами? — Рита резко развернулась к ней, и Люба даже отпрянула от того, сколько ярости и боли плескалось в её глазах. — С белыми хризантемами, что ли? Так я их выкинула.
— Так что он опять натворил-то? — тихо спросила Люба, округлив глаза и переходя на заговорщический шёпот, хотя в их маленьком кабинете, заставленном каталогами керамической плитки и образцами ламината, больше никого не было.
— Да ничего особенного, — зло усмехнулась Рита, нервно постукивая ручкой по столу. — Просто продолжает держать меня за идиотку. Телефон, представляешь, не показал. Из принципа! Великовозрастный детина, сорок лет мужику, а всё в игрушки играет. «Ты должна мне доверять». Доверять! Я ему доверяла так, что готова была почку свою продать, если бы ему понадобилось. А он в это время сопли сахарные в трубку другой бабе лил. И теперь, когда я просто хочу успокоиться, просто заглянуть в этот долбаный телефон и убедиться, что он больше не врет, он уходит.
Люба покачала головой, и в этом жесте было больше понимания, чем во всех словах Стаса вместе взятых. Она была простой, приземлённой женщиной, вырастившей двоих сыновей и похоронившей мужа-алкоголика. Её житейская мудрость часто отрезвляла Риту получше любого психолога. От коллеги всегда пахло чем-то уютным, домашним — то ванилью, то сдобой, и это успокаивало.
— Слушай, Рит, ну чего ты как ёжик? — сказала она. — Кто что должен, кому кто верит… Ты пойми простую вещь: если человеку скрывать нечего, он сам тебе этот телефон в зубах принесёт. Потому что ему, понимаешь, ты важнее, чем какой-то его долбаный принцип. А если он начинает в позу вставать, значит, есть что прятать. Или, что ещё хуже, ему плевать, что ты там себе думаешь и как мучаешься. Ему важнее своё «я» уберечь. А с таким подходом зачем он тебе? Чтобы ты всю жизнь себя изводила? Ты на себя в зеркало посмотри. Глаза впалые, нос заострился, одни скулы торчат.
Рита машинально достала со стола карманное зеркальце. Слова Любы падали в неё, как тяжёлые камни в воду, поднимая со дна всю ту муть, которую она отчаянно пыталась утопить. «Ему плевать, что ты мучаешься».
Вот оно! Вся суть их отношений. Она мучается, подозревает, не спит ночами, а он преспокойно отстаивает свой «принцип» и ставит свой режим сна превыше её душевного покоя.
Он вернулся не потому, что любил, а потому, что там, на стороне, что-то пошло не так. Кончились деньги, или та, другая, послала его куда подальше. А Рита проверенный тыл, удобный вариант, где всегда выглажено, чисто и вкусно пахнет ужином. И интим регулярный, и жильё, и жратва. За её счёт он решал свои проблемы, и даже не считал нужным скрывать это.
Кое-как дотянув до шести, она вылетела из офиса. Домашние стены встретили её удушающей тишиной, которая раньше казалась спасительной, а теперь давила на барабанные перепонки. Квартира, ещё вчера наполненная его присутствием, хранила запах его геля для душа и напоминала о его пребывании какой-то мелочью: не до конца закрытый тюбик зубной пасты в ванной, зарядка от айфона, забытая у дивана, и даже одинокая мандариновая корка, чудом не сметённая в мусорное ведро, лежала на кухонном столе, словно насмешка. Рита брезгливо смахнула её в ладонь и выкинула, чувствуя, как к глазам опять подступает пелена.
Она не стала ужинать. Просто ходила из угла в угол, словно заново измеряя границы своего несчастья. Ей было тесно в этих стенах, тесно в собственной шкуре. Внутри боролись два человека: один, запуганный и зависимый, хотел позвонить ему, услышать родной баритон и сказать «возвращайся, я всё прощу, только не бросай меня одну», а второй, озлобленный и раненый, был готов на всё, лишь бы эта непрекращающаяся боль наконец заткнулась. Именно этот второй человек, дёрганый и безжалостный, заставил её схватить в охапку всё, что Стас оставил после своего бегства: забытую толстовку с капюшоном, воняющую табаком, пару старых кроссовок, испачканных чем-то белым, и его любимый бокал с надписью «Лучшему мужику», — и потащить это на мусорку.
На лестничной клетке было темно, лампочка на четвёртом этаже перегорела неделю назад, и никто из соседей так и не вкрутил новую. Рита шлёпала тапочками по холодному бетону, прижимая к груди ворох тряпья, и отчаянно, зло ревела, размазывая тушь по лицу. Она швырнула его вещи в огромный, чёрный зев мусоропровода, и звук падения где-то глубоко внизу показался ей оглушительным. Следом за тряпками полетела кружка, которая разбилась, должно быть, на тысячу осколков в баке с отходами, и от этого звука Рите на секунду стало легче. Как будто она похоронила не просто барахло, а часть своей зависимости. Она вернулась в квартиру, заперлась на все замки и заплакала. Плакала долго, навзрыд, как в детстве, когда потерялась на рынке и думала, что мама её больше никогда не найдёт. Только теперь она потерялась во взрослой жизни, и никто, кроме неё самой, не мог отыскать её в этом лабиринте.
Через час она заставила себя встать, умыться ледяной водой и набрать его номер. Голос в трубке, когда он ответил, был на удивление бодрым и даже весёлым. На заднем плане играла музыка, какой-то мерзкий попсовый трек, который крутили по радио, и слышались приглушённые женские голоса. Это было как удар хлыстом.
— Что ты хотела, Рит? — спросил он без тени раскаяния или грусти. — Решила извиниться за вчерашний концерт? Я, знаешь ли, не любитель, когда мне без причины истерики закатывают. Соседи, наверное, думали, что ты меня убиваешь.
— Я звоню попрощаться, Стас, — сказала она, и её голос, к собственному удивлению, прозвучал сухо, словно она читала сводку новостей. — Я выкинула твои вещи на помойку. Всё, что осталось. Просто чтобы ты знал. Наше кино закончилось, титры пошли, зрители разошлись.
— Рита, ну ты чего, в самом деле? — в его голосе на мгновение прорезалось беспокойство. — Зачем ты вещи-то выкинула? Там кроссовки почти новые были, и толстовка моя любимая. Ты чего творишь? Ты же сама меня обратно пустила. Я думал, мы всё заново начинаем, а ты снова за своё. Не дури. Давай завтра встретимся, поговорим, когда ты остынешь.
— Поговорить? — переспросила Рита, и горькая усмешка искривила её губы, на которых ещё чувствовался солёный привкус слёз. — О чём мне с тобой разговаривать, Стас? Ты мне вчера всё сказал. Твой принцип для тебя важнее, чем мой покой. Ты видел, что меня разрывает на части, что я с ума схожу от подозрений, но ты даже не попытался меня успокоить. Ты думал только о том, что тебе вставать в шесть утра. Так вот, теперь ты можешь спать сколько угодно, где угодно и с кем угодно.
— Да там не было ничего в этом чёртовом телефоне! — взорвался он в трубку, и музыка на заднем плане стала тише, как будто он вышел в другую комнату. — Ты бы увидела пару рабочих чатов, и твоя паранойя нашла бы себе новый повод для скандала. Я устал быть мальчиком для битья. Я не обязан перед тобой отчитываться за каждую эсэмэску, которую мне присылают коллеги по работе.
— Не обязан, — согласилась Рита спокойно. — Ты вообще мне ничем не обязан. В этом и была вся трагедия, Стас. Я думала, что обязанность быть открытым проистекает из любви, а для тебя это обуза, работа и нарушение личных границ. Абсолютно свободен. Вещи на помойке. И заруби себе на своём длинном носу: если ты ещё хоть раз появишься на пороге моей квартиры с мандаринами, цветами или бриллиантами, я тебя не впущу. Прощай.
Она нажала на отбой прежде, чем он успел что-то сказать. Экран погас, и вместе с ним погасла та неврастеническая лихорадка, которая изматывала её. Её больше не трясло. Она прошла на кухню, открыла настежь окно, впуская в помещение сырой воздух и далёкий гул машин с проспекта. В голове было непривычно ясно, словно после сильной грозы, когда весь сор смыло потоками воды в решётки ливнёвки. Она понимала, что следующие несколько дней, а может, и недель, будут мучительными. Будет ломка, будет желание набрать его номер, будет отчаянно не хватать его тёплой туши рядом в постели, его ворчания и даже этих дурацких кроссовок в коридоре. Но эта боль была знакомая, предсказуемая, с чёткими стадиями, как у любой болезни, которую она уже проходила после первого разрыва. А боль неопределённости, подозрений и удушающего страха была настоящей пыткой, которая свела бы её с ума.
Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на себя внимательно, без прежней жалости, но и без самобичевания. Да, Люба права, за эти три недели она осунулась, под глазами залегли тени, а кожа стала какой-то серой и тусклой, как у больного человека. Но в глубине глаз, там, где раньше плескалась паника, теперь разгорался маленький, упрямый огонёк. Огонёк злости не на него, а на саму себя за ту слабость, которую она проявила, впустив его обратно. За то, что поверила в мандарины, в дождь, в слова, которые для него были лишь пустым звуком.
Завтра наступит новый день. Завтра нужно будет идти на работу, отвечать на звонки, считать сметы и пить чай с Любой, которая скажет какую-нибудь свою очередную простую, но убийственно верную житейскую мудрость. А послезавтра она, возможно, позвонит мастеру и поменяет замок во входной двери, чтобы даже тени прошлого не могли просочиться внутрь. А потом она купит себе то самое платье, на которое жалела денег и пойдёт в нём в театр или в ресторан. Она знала: это и есть то самое спокойствие, за которое не надо платить разрушенными нервными клетками.
