– Рая, привет! – Оксана из динамика заорала, и я чуть отодвинула лицо от телефона. – Ты котлеты жаришь? Запах прямо через трубку чую, ей-богу. Слушай, мы тут с Игорешей решили к родителям заскочить. А у меня, представляешь, на работе конец квартала, акты не закрыты, даже макароны сварить не успела. Отсыплешь нам парочку в контейнер? И, если не в тягость, твоего борща? Мама с папой его так любят, а я со своими отчетами к плите вообще забыла, когда подходила.
Я посмотрела на гору грязной посуды в раковине: эмалированная миска из-под фарша с присохшими краями, терка, на которой я натирала луковицу, скользкий нож. Поясницу тянуло от долгого стояния на одном месте.
– Ладно, Ксюш, заезжайте, – сказала я. – Соберу.
– Ой, Раечка, спасибо! Выручаешь безмерно! – прощебетала она и отключилась.
Я подцепила деревянной лопаткой подгоревшую снизу котлету и перевернула ее на другой бок. Конечно, выручаю. Оксане некогда, она руководитель отдела. Игорь на совещаниях, он заместитель директора. А я пять лет как на пенсии, времени – вагон. Можно и у плиты постоять, и к родителям, которым под восемьдесят, каждый день бегать. У мамы после больницы левая рука почти не поднимается, папа с палочкой еле по квартире шаркает. Но обсуждать это как-то не принято. Принято считать, что Рая просто любит готовить.
***
Через месяц зима ударила настоящими крещенскими морозами. Утром в субботу я в очередной раз потащилась в супермаркет на проспекте. Тележка попалась со скрипящим правым колесом, ее постоянно уводило в сторону стеллажей.
Я нагрузила в нее четыре картонных пакета кефира для папы – он пьет только однопроцентный, тяжелую капроновую сетку с картошкой, упаковку влажных салфеток и две пачки подгузников для взрослых. Мама в последнее время иногда не успевала дойти до туалета, и стирка постельного белья стала отнимать слишком много сил.
Я дотолкала эту тяжесть до кассы. Выгрузила на черную резиновую ленту кефир, потом с трудом перевалила подгузники. Полезла в бездонную сумку за кошельком. Телефон в кармане пуховика коротко брякнул.
СМС от Оксаны.
«Раечка, мы завтра к родителям. Решили устроить праздник, давно не виделись. Купи, пожалуйста, форель слабосоленую на нарезку, папа же так любит. И сыр с белой плесенью, мы прошлый раз привозили, маме понравился. И бутылку сухого красного, только не кислятину. У нас после ремонта карты совсем пустые, сама понимаешь. Как приедем – сразу денежку отдадим! Целую!»
Я уставилась на экран телефона, на котором отсвечивали лампы супермаркета. Лента поехала, пакет с кефиром глухо уперся в пластиковый разделитель. Семга. Сыр с плесенью.
Я перевела взгляд на две пухлые пачки памперсов, по которым сейчас проводила сканером кассирша с длинными, расписанными под гжель акриловыми ногтями. Одна упаковка стоила тысячу двести рублей.
Моей пенсии хватало ровно на коммуналку за мою «однушку», лекарства родителям и вот эти походы за базовыми продуктами. Ремонт у них в новостройке закончился, а сыр с плесенью для папы, значит, должна купить я.
С их отдачей «денежки» я была знакома прекрасно – похлопают по карманам в прихожей, скажут «ой, наличку не сняли, мы тебе на карту потом кинем» – и не кинут.
– Женщина, пакет нужен? – кассирша щелкнула ногтем по монитору.
Сзади тяжело, с присвистом вздохнул мужчина с одной буханкой черного хлеба.
– Да, большой, – сказала я.
Я потянулась к терминалу и приложила карту. Пин-код набирала медленно. Потом попросила кассиршу подождать, оставила тележку в проходе и быстро пошла обратно, в рыбный отдел. Взяла вакуумную упаковку форели. Захватила кусок камамбера в картонной коробочке.
Бутылку чилийского вина. Вернулась, пробила отдельным чеком.
Папа действительно любил красную рыбу, он ел ее одними губами, жмурясь от удовольствия. Если Оксана приедет с пустыми руками, родители начнут расспрашивать, волноваться, что у Игоря с Оксаной финансовые проблемы. Мама опять схватится за тонометр, папа потянется за валидолом.
Телефон снова зазвонил, когда я, пыхтя и останавливаясь на пролетах, поднимала пакеты на третий этаж хрущевки.
– Взяла рыбу? – бодро спросила сноха.
– Взяла, – я прижала телефон плечом к уху, доставая ключи из кармана.
– Отлично! Завтра к двум приедем. Ты тоже приходи, посидим!
Я открыла дверь и вошла в квартиру. Поставила тяжеленные пакеты в прихожей. Мама сидела на диване перед телевизором, кутаясь в пуховый платок.
– Оксана звонила? – спросила она, увидев, как я стягиваю сапоги.
– Да. Завтра приедут с Игорем. Угощение везут. Сыр, рыбу.
Мама поправила край платка здоровой правой рукой. Губы ее растянулись.
– Заботливая она у нас, Ксенечка, – тихо, нараспев сказала мама. – И работает на такой должности, и про стариков не забывает. Умница она, Игореше повезло.
Я молча взяла пакеты и понесла на кухню. Поставила на табуретку. Достала старый нож с отколотой деревянной ручкой и начала чистить морковку для супа. Руки почему-то дрожали.
Весной у родителей на даче лопнула труба под раковиной. Вода хлестала полночи, залила доски, вздула старый, еще советский линолеум в прихожей. Мама утром плакала в трубку, папа просто молчал и с присвистом дышал.
Я сорвалась туда на первой электричке. Три дня вычерпывала воду ведрами, договаривалась с соседом-сантехником Михалычем, ездила на строительный рынок в райцентр за новыми пластиковыми трубами, переходниками и герметиком. Руки покрылись красными пятнами и мозолями от отверток и половых тряпок.
Игорь с Оксаной заскочили на полчаса в воскресенье. Постояли на пороге.
– Ой, Рая, какой тут кошмар. Сыростью несет! Как ты со всем этим справляешься, ума не приложу! – сказала Оксана, аккуратно обходя темную лужу в новых белых кроссовках.
Через два дня они улетели в отпуск в Египет.
***
В пятницу я решила зайти в парикмахерскую у дома – закрасить седину, которая уже на два сантиметра отросла от корней, выдавая мой возраст больше, чем морщины. Села в скрипучее кресло к мастеру. Люда ловко орудовала кисточкой, разделяя пряди.
– Раиса Ивановна, у вас же брат Игорь, да? – спросила она, замешивая краску в пластиковой мисочке.
– Да, – я закрыла глаза.
– А жена его, Оксана, к нам на маникюр ходит, – Люда щелкнула металлическим зажимом для волос, закрепляя прядь. – Такая женщина видная, ухоженная. Рассказывала вчера мастеру нашему, как она на даче у свекров потоп устраняла.
Я открыла глаза. В зеркале напротив отражалось мое лицо – одутловатое, с налепленной на лоб полоской пищевой пленки, чтобы краска не текла.
– Что устраняла? – переспросила я.
– Ну, трубы там прорвало у стариков, – Люда продолжала мазать корни, дыша мне в макушку. – Говорит, весь выходной на строительном рынке угрохала. Трубы выбирала, с пьяными сантехниками ругалась. Мол, золовка там только охала да тряпкой махала, растерялась совсем. Пришлось, говорит, все в свои руки брать, а то бы дом сгнил.
Я сидела абсолютно неподвижно. Краска на затылке начала ощутимо щипать кожу. Вдруг вспомнила, как тащила на себе два рулона нового линолеума от станции, потому что Михалыч сорвал спину и не смог подъехать.
– Так и сказала?
– Да, фотографию еще показывала Ире на телефоне. Где полы вздутые и грязища. Говорит: «Вот, привожу в порядок, все выходные насмарку».
Люда включила фен, и горячий воздух с шумом ударил мне в шею. Я вцепилась пальцами в дерматиновые подлокотники кресла до белых костяшек. Достать телефон из сумки. набрать ее номер прямо сейчас. Но я ничего не сделала. Просто сидела, пока обжигающий воздух сушил мне волосы, и смотрела на мутный отпечаток чьей-то чужой ладони на стекле зеркала.
***
Мамин юбилей, 75 лет, отмечали в августе. Сдвинули в гостиной два стола-книжки, накрыли плотной белой скатертью. Собрались соседи по лестничной клетке, мамина сестра – тетя Галя, еще пара дальних родственников. Я с раннего утра строгала оливье, запекала в духовке курицу с картошкой, расставляла разномастные тарелки.
На мне была старая коричневая блузка, на которой от постоянного мытья посуды остались едва заметные темные разводы от воды.
Оксана приехала к самому началу застолья. В шелковом изумрудном платье, с безупречной салонной укладкой. Она порхала вокруг стола, переставляя хрустальные салатницы, которые я только что расставила.
– Тетя Галя, вам беленькой или домашней наливочки? – ворковала она, изящно наклоняясь над столом с бутылкой.
Игорь сидел рядом с отцом и что-то рассказывал соседу про зимнюю резину для своей иномарки.
Дошла очередь до тостов. Тетя Галя, грузная женщина с сильной одышкой, тяжело поднялась, опираясь двумя руками о край стола.
– Хочу выпить за Оксану, – тетя Галя подняла рюмку. – Вот уж повезло Тамаре с невесткой. И дачу после потопа, считай, заново отстроила, и вкусненьким балует постоянно. Оксана, ты у нас просто золото. Игорек, держись за нее обеими руками.
Гости закивали. Оксана опустила ресницы, поправляя золотую сережку в ухе.
– Ну что вы, тетя Галя, перестаньте. Это же святое. Я просто не понимаю, как можно иначе относиться к родителям мужа. Это же наша обязанность!
Мама потянулась здоровой рукой через стол и благодарно накрыла ладонь Оксаны своей ладонью.
Я сидела на самом краю стола, возле открытой двери на тесную кухню. В руке я держала смятую бумажную салфетку. Я посмотрела на мамину руку поверх Оксаниной, на рыбу, на сыр дорогущий…
Салфетка в моей руке порвалась пополам.
Я отодвинула стул и встала. Сосед перестал жевать. Тетя Галя повернула ко мне лицо.
– Рая, принеси еще хлеба черного, – сказал папа, глядя в пустую хлебницу и не замечая повисшей паузы.
Я не пошла за хлебом.
– Золото, – сказала я. – Тетя Галя, а вы знаете, сколько стоили трубы на дачу?
Тетя Галя заморгала, не опуская рюмку на стол. Оксана перестала улыбаться.
– Рая, ты чего? – Игорь нахмурился.
– Трубы стоили восемь тысяч двести рублей, – я смотрела прямо на тетю Галю, не мигая. – Герметик и муфты – тысячу. Работа соседа Михалыча – еще пять тысяч. Я платила наличными со своей пенсии, сняла последние деньги. А золотая наша Оксана в это время пила коктейли в Хургаде.
В комнате никто не шевельнулся.
– Рая! – Оксана резко выдернула руку из-под маминой ладони. – Что за глупости ты несешь при гостях? Ты перегрелась у плиты?
– Глупости? – я медленно перевела взгляд на нее. – А сыр этот, который ты сейчас резала на доске, кто купил? А памперсы маме, пока вы второй месяц ремонт в новостройке доделывали?
Я потянулась к своей сумке, висевшей на спинке соседнего стула, расстегнула ее, достала скомканные чеки. Те самые, которые так и не поднялась рука выбросить после прошлых закупок, — и бросила их на стол. Маленькие белые бумажки разлетелись по скатерти, одна упала прямо в тарелку с нарезкой колбасы.
– Вот. Это из аптеки на углу. Это из строительного рынка. Это за рыбу твою, которую ты просила купить, потому что у вас «на картах пусто». Ты хоть раз маме пол в коридоре помыла? Ты хоть раз папе давление смерила, когда у него двести на сто было? Ты только звонишь раз в неделю и фотографируешь чужой ремонт, рассказывая в парикмахерской, какая ты героиня!
Мама громко ахнула и прижала руку к груди, хватая ртом воздух. Папа смотрел на стол, на скомканные магазинные чеки с синей печатью. Игорь вскочил, опрокинув локтем пустую рюмку. Она со звоном покатилась по скатерти, но не разбилась.
– Замолчи немедленно! – крикнул он. – Ты просто бесишься, что у нас нормальная семья есть, а ты одна кукуешь!
– Семья? – я усмехнулась, чувствуя, как мелко трясутся колени под юбкой. – Да живите вы в своей семье. Только не надо за мой счет себе медали вешать на шею перед людьми.
Оксана резко отодвинула стул. Лицо ее побледнело, под тональным кремом проступили слои, губы сжались в тонкую белую линию. Она схватила сумочку со спинки.
– Мы уходим, Игорь. Я не намерена терпеть эти припадки.
Она быстро, не прощаясь, выскочила в коридор. Игорь дернулся было ко мне, открыл рот, сжал кулаки, потом безнадежно махнул рукой и пошел за женой.
Я медленно опустилась обратно на свой стул. Тетя Галя смотрела на меня широко открытыми глазами. Мама плакала, неуклюже вытирая лицо уголком пухового платка. Папа осторожно пододвинул к себе один из чеков, достал из нагрудного кармана очки в роговой оправе, долго смотрел на напечатанные цифры, потом молча положил бумажку обратно.
Я взяла чистую вилку. Наколола кружок соленого огурца.
– Ешьте, тетя Галя, – сказала я. – Горячее стынет. Курица вкусная получилась.
***
Прошел год. Я снова стою у плиты в своей тесной кухне, помешивая деревянной лопаткой поджарку для супа.
Игорь с Оксаной у родителей больше не появляются. Сначала Игорь пару раз звонил папе, пытался что-то сумбурно объяснить, говорил, что я все перевернула с ног на голову. Потом звонки сошли на нет. На дни рождения они присылают дежурные СМС с мигающими картинками из интернета.
Оксана продолжает выкладывать в соцсети новые фотографии – теперь из Турции. Все такая же улыбчивая, ухоженная, в красивых платьях на фоне шведского стола.
Родители сильно сдали за этот год. Папа теперь почти не встает с кровати, мама передвигается только по стеночке. Она больше не заводит разговоров о том, какая у Игоря замечательная жена. Не просит купить семгу к их приезду. Вчера, когда я меняла папе наволочку, он вдруг перехватил мою руку и долго, крепко сжимал ее, глядя в окно.
Тетя Галя стала заходить чаще. Приносит то домашние пирожки с капустой, то свежую сканвордную газету для папы. Иногда она садится на табуретку на кухне, пока я мою гору посуды, и тяжело вздыхает, глядя на кипящий чайник.
