Дом строился не просто как жильё, а как фамильное гнездо на несколько поколений. Место Татьяна с Андреем выбирали дотошно. Чтобы и от города недалеко, и соседи не дышали в затылок, и участок был большой, с вековыми соснами, которые закрывали задний двор от посторонних глаз плотной зеленой стеной.
Коттедж получился здоровенный, в три этажа, с мансардой и цоколем, где Андрей обустроил бильярдную и сауну.
Татьяна, продав свою двушку в спальном районе, настояла на огромной кухне-гостиной с панорамными окнами и настоящим дровяным камином, который выкладывал печник из соседнего поселка.
Тогда, на заре семейной жизни, каждый вложенный рубль и каждая ссора из-за оттенка напольной плитки казались частью большого и светлого плана, фундаментом, на котором вырастут их дети.
Старшая, Ариша, родилась прямо в этом доме. Скорая просто не успела доехать из-за снежных заносов, и Андрей принимал роды под диктовку диспетчера по телефону, поседев за два часа.
Младшая, Василиса, появилась на свет уже в коммерческой палате, но так же органично вписалась в гулкое пространство дома, наполнив его топотом маленьких ног и визгом, от которого у Татьяны иногда случался нервный тик, но без этого шума она уже не представляла себе жизни.
Родня у Андрея была многочисленная, шумная, с привычкой приезжать в гости без предупреждения, заваливая стол гостинцами и тут же учиняя допрос с пристрастием о том, почему дети без носок, а Таня такая худая.
Татьяна, выросшая в семье военных, где всё подчинялось расписанию и субординации, первые годы тихо офигевала от этого балагана, но со временем привыкла и даже полюбила эти набеги. Родня у Андрея при всем их безумии была искренней и в случае чего готова была порвать за своих. Поэтому когда племянник Андрея, Руслан, собрался жениться на своей Маринке, которая ждала его из армии, вопрос о том, где справлять свадьбу, даже не стоял. Коттедж Татьяны и Андрея вмещал полсотни гостей, беседка с мангалом во дворе позволяла жарить шашлыки в промышленных масштабах, а отсутствие соседей гарантировало, что милицию не вызовут, даже если гулянка затянется до утра понедельника.
— Теть Тань, все нормально будет, — говорил Руслан, когда они сидели на веранде в конце мая, обсуждая меню, и его будущая жена Марина энергично кивала, сверкая новеньким кольцом. — Мы фуршет закажем, официантов наймем, твою посуду даже не тронем. Нам бы только крышу над головой.
— Да мне не жалко площади, Рус, — отмахнулась Татьяна, разливая по кружкам холодный лимонад и краем глаза наблюдая, как Василиса пытается накормить песком кота. — Но в доме дети. Если драка начнется или кто-то салютом в окно запулит, Андрей виновного сам лично на кол посадит, без суда и следствия.
— Обижаешь, тёть Тань! Какая драка? Мы культурно, чин-чинарем.
Культурно началось ровно в два часа дня, когда свадебный кортеж, гудя клаксонами, въехал в ворота, а уже к четырем часам дом гудел, как растревоженный улей.
Таня, нацепив выходное платье и кое-как уложив непослушную копну русых волос, металась между гостями и одновременно пытаясь утихомирить Аришу, которая требовала, чтобы ей немедленно отдали букет невесты.
Андрей, в светлой рубашке колдовал у мангала вместе с братом Мишей, и в перерывах между партиями шашлыка успевал разливать гостям домашнюю настойку на кедровых орешках, которую специально берег для такого случая.
Гостей действительно было много и к полуночи, когда официальная часть с конкурсами и караваем благополучно завершилась, началось то самое стихийное веселье, ради которого все и собирались. Кто-то танцевал под хиты девяностых, выкручивая колонки на полную катушку, кто-то горланил песни под расстроенную гитару на веранде, а в бильярдной Миша рассказывал неприличные анекдоты, от которых у молодежи горели уши.
Единственным островком спокойствия во всем этом хаосе оставались детские комнаты на втором этаже, куда вход посторонним был заказан под страхом смертной казни.
Ариша, гордая шестилетняя собственница, еще днем стащила в свою комнату вазу с фруктами и коробку с пирожными, объявив младшей сестре, что они будут сидеть в осаде, пока «пьяные дяди не разойдутся». Двухлетнюю Василису такой расклад вполне устраивал, потому что можно было безнаказанно рисовать фломастерами на обоях и смотреть мультики до упора. Около половины первого ночи, когда грохот музыки сменился заунывным караоке, Татьяна, отловив девочек в коридоре, загнала их в ванную, вымыла перепачканные шоколадом мордашки, переодела в пижамы и уложила спать, плотно прикрыв двери. Ариша еще пыталась протестовать, требуя показать ей «того дядьку, который танцевал с огурцом», но усталость взяла свое, и через десять минут обе уже сопели в унисон, уткнувшись носами в подушки.
Убедившись, что радионяни работают, Татьяна спустилась вниз, взяла в руки бокал с шампанским и позволила себе наконец расслабиться. Гости уже плавно перетекли в ту стадию вечеринки, когда никто никого не слушает, все разбились на кучки по интересам, а атмосфера стала тягучей и немного сюрреалистичной.
Таня присела на диван в углу гостиной, болтая с подругой невесты и сначала даже не обратила внимания на то, что некоторым гостям, очевидно, стало не хватать пространства для уединения. Организм требовал горизонтального положения, и народ начал расползаться по свободным спальням и гостевым комнатам, благо места в коттедже хватало.
Первым звоночком стало исчезновение двоюродной сестры Андрея, Яны. Яна была дамой яркой, с пышной грудью и сложной личной жизнью, которая обсуждалась всеми тетушками с таким смаком, словно это был финал бразильского сериала. Она приехала на свадьбу одна, оставив мужа, флегматичного Гену, в городе с двумя сорванцами, и, судя по количеству выпитого мартини, была настроена отрываться по полной программе. За пару часов до этого Татьяна видела, как Яна о чем-то ворковала с холостым другом жениха, Виталиком, парнем с наглыми глазами. Виталик слыл душой компании, травил байки про армию, из которой вернулся каким-то чудом не севшим в тюрьму, и смотрел на Яну тем самым масляным взглядом, который не сулил ничего хорошего для семейного спокойствия Гены.
Татьяна заметила, как парочка, перешептываясь, поднялась по лестнице на второй этаж, но не придала этому значения. Однако через полчаса, выйдя в коридор за минералкой, она наткнулась на запыхавшегося Андрея, который стоял, уперев руки в бока, и смотрел на дверь одной из гостевых спален так, словно за ней пряталась не пара любо.вников, а как минимум террористы с бомбой.
Дверь в комнату была заперта изнутри, а из-за деревянной панели доносились звуки, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Это были не томные вздохи и не тихий скрип пружин, а полноценный, животный концерт в две глотки, с завываниями, громкими выкриками и ритмичными ударами спинки кровати о стену.
— Ты прикинь, что творят, скоты, — процедил Андрей, повернувшись к жене, и она увидела, как у него пальцы сжимаются в кулаки. — Я стучу, стучу, они ноль внимания.
— Андрей, тихо ты, детей разбудишь, — попыталась урезонить его Таня, хотя у самой внутри поднималась волна брезгливого гнева. — Может, закончат сейчас, ну перепили люди.
— Ага, закончат! — рявкнул Андрей, перекрикивая очередной особо громкий стон, похожий на сирену воздушной тревоги. — Да весь дом уже ржет в голос! Миша там внизу угорает, а Марина, невеста, сидит красная как рак, потому что ее родители староверы! Это уже ни в какие ворота, Тань. Это плевок в нас. У нас тут не бордель, в конце-то концов!
Он снова замолотил кулаком в дверь, уже не сдерживая силы. В ответ из-за двери раздался пьяный, раздраженный голос Виталика, полный агрессии:
— Э, мужик, отвали! Занято, не видишь, что ли! Иди куда шел, мы тут надолго!
Это заявление, сделанное наглым тоном хозяина положения, стало последней каплей. Терпение у Андрея, человека отходчивого в быту, но взрывного, когда дело касалось откровенного хамства на его территории, лопнуло. Он коротко, без замаха, ударил ногой в район замка, и межкомнатная защелка, не рассчитанная на такой напор, с мясом вылетела из косяка, брызнув щепками на ковер. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и взору присутствующих, а в коридоре к тому моменту уже столпилось с десяток полупьяных зевак, включая хихикающих подружек невесты, предстала картина маслом.
Комната была разгромлена, словно по ней прошелся Мамай. Покрывало и простыни свисали с кровати, на полу валялись опрокинутый торшер, чьи-то туфли и пустая бутылка из-под виски. Виталик, в расстегнутой до пупа рубашке и приспущенных джинсах, стоял на четвереньках, тараща на ворвавшегося Андрея безумные глаза, а Яна, абсолютно го.лая, с размазанной по лицу косметикой и спутанными волосами, даже не попыталась прикрыться. Вместо этого она истерично захохотала, тыча пальцем в дверной проем и издавая звуки, больше похожие на кудахтанье. От этого зрелища и запаха перегара пополам с потом, ударившего в нос, Татьяну замутило.
— Вон, — заорал Андрей, загораживая собой проход и глядя на Виталика сверху вниз с таким выражением лица, словно перед ним было грязное насекомое. — Оба вон. И чтобы духу вашего здесь больше никогда не было.
— Да ты че, командир, мы же просто… — залепетал было Виталик, пытаясь принять вертикальное положение и одновременно нашарить на полу ремень.
Яна, выйдя из ступора, вдруг взвизгнула и кинулась к Андрею, цепляясь за его рукав своими длинными ногтями с ярким гель-лаком.
— Ты! Ты зачем дверь выбил, придурок? Мы же не специально громко, это всё шампанское. Нас просто накрыло, ты не имеешь права нас выгонять, как собак. Я сестра твоя! — визжала она.
— Руки убрала, — отрезал Андрей, брезгливо стряхивая ее пальцы. — Стыд потеряла, Яна. У тебя муж, дети, а ты на глазах у всей родни такое вытворяешь! Одевайся и проваливай, пока я не вывел в чем мать родила. Выметайтесь оба.
Виталик, поняв, что драки не избежать, если он сейчас же не ретируется, схватил Яну за локоть и, шипя ей в ухо что-то, начал спешно натягивать на себя одежду. Яна, всхлипывая и проклиная всех вокруг, завернулась в простыню. Через пять минут парочка, сопровождаемая осуждающими взглядами, позорно ретировалась через двор к такси, которое вызвал кто-то из трезвых гостей. Андрей, убедившись, что они покинули территорию, вернулся в дом и объявил:
— Всё, давайте отдыхать.
Оставшиеся полтора дня свадьбы прошли под знаком этого скандала. Гости, конечно, делали вид, что всё в порядке, ели, пили и орали «Горько», но история обрастала подробностями, как снежный ком, и к моменту отъезда последних родственников превратилась в легенду. Одни говорили, что Виталик с Яной занимались этим втроем с какой-то официанткой, другие клялись, что Андрей чуть не задушил друга жениха голыми руками. Татьяна же, выгребая из дома горы мусора и отмывая ковры от винных пятен, испытывала гадкое чувство, что большой праздник, который они подарили близким людям, оказался втоптанным в грязь.
А через три дня, когда Татьяна сидела в детской и собирала с Аришей пазл из трех тысяч деталей, изображавший Эйфелеву башню, в звонок на воротах позвонили. За ними стояла Яна собственной персоной.
Она была без макияжа, в мятом льняном платье, с прилизанными в хвост волосами. Под мышкой она держала какую-то картонную папку.
— Привет, Тань. Андрей дома? — голос у Яны был прокуренный, и звучал он не виновато, а как-то вызывающе.
— Нет, уехал в строительный гипермаркет за петлями для сломанной двери, — сухо ответила Татьяна. — Что ты хотела?
— Поговорить.— Яна бесцеремонно шагнула вперед, вынуждая Татьяну посторониться, и, не разуваясь, прошлепала пыльными балетками прямо на кухню, где плюхнулась на стул и закурила.
— Ты офигела? — поинтересовалась Татьяна, вырывая у нее из рук сигарету и демонстративно затушивая бычок под струей воды из-под крана. — У меня тут дети, здесь не курят. И обувь снимай, я полы два дня отмывала после свадьбы.
— Да подавись ты своим полом, — огрызнулась Яна. — Я вообще-то пришла сказать, что вы мне жизнь сломали. Вот так просто взяли и сломали. У меня теперь ни мужа, ни семьи. А Андрей твой драгоценный, ходит весь в белом, как рыцарь нравственности.
Татьяна на секунду замерла, осмысливая услышанное, а затем медленно произнесла:
— Ты сейчас серьезно? Ты заявилась в дом, чтобы обвинить моего мужа в том, что твой благоверный узнал о твоих художествах? Яна, ты в своем уме? Ты сношалась на глазах у пятидесяти человек, как мартовская кошка, и думала, что это останется тайной?
Яна взвилась со стула. Глаза у нее налились истеричным блеском, а голос сорвался на визг, в котором было больше злобы, чем слез.
— Это была минутная слабость! Я выпила лишнего, да, признаю! Но если бы не этот спектакль, который устроил твой Андрей, если бы он не выбил эту чертову дверь на потеху публике, никто бы ни о чем не узнал! Мы бы тихо проспались там до утра, я бы уехала домой к мужу, и всё было бы шито-крыто. А теперь что? Виталик, трус поганый, слился сразу же, телефон отключил. Ему-то что, с него взятки гладки. А Генка вещи мои выставил за дверь и заявление на развод написал. Свекровь меня последними словами кроет по телефону, дети в саду говорят, что мама уехала навсегда! Это всё вы, вы специально это подстроили, чтобы меня развести, ты всегда мне завидовала, да? Завидовала, что я стройнее, красивее? Ты нарочно натравила на меня Андрея?
Таня слушала этот бред и чувствовала, как в висках начинает пульсировать кровь. Ее трясло от возмущения, смешанное с презрением к этому жалкому существу, которое так ловко перекладывало вину с больной головы на здоровую. Она шагнула к Яне.
— Слушай сюда, девочка-беда, — заговорила Татьяна. — Ты сейчас выкатишься из моего дома в течение минуты. Тебе никто не завидовал, Яна. На тебя смотрели как на клоунессу, которая строит из себя роковую женщину, а на деле является обыкновенной распущенной дурой, не умеющей держать ноги вместе и язык за зубами. Андрей выбил дверь не для того, чтобы тебя опозорить, а для того, чтобы вы не разбудили детей своим звериным воем. Ты даже ради приличия не могла заткнуться, когда вас просили по-хорошему! Ты выла на весь дом, как сирена, и теперь у тебя хватает наглости говорить, что мы всё подстроили? Да кому ты нужна, Яна?
Яна замерла с открытым ртом, похожая на выброшенную на берег рыбу. Она явно ожидала криков, взаимных оскорблений, но не этой уничтожающей отповеди. Ее картонный домик из лжи и самооправданий рухнул в одно мгновение. Она судорожно схватила со стола свою папку, из которой выпали какие-то распечатки, и бросилась в прихожую, выскочила на крыльцо. Уже на улице, стоя на садовой дорожке, вымощенной плиткой, она обернулась и, давясь слезами выкрикнула последнюю, самую нелепую угрозу:
— Вы еще пожалеете! Танька, ты еще вспомнишь этот день, когда сама окажешься в такой же яме! Вы с Андреем не святые, просто вас пока за хвост не поймали!
Татьяна стояла на пороге и молча смотрела, как Яна бежит к калитке, как хлопает дверца ее иномарки , и как машина, взвизгнув шинами, вылетает на поселковую дорогу. В этот момент из гаража вышел Андрей с большим пакетом из строительного магазина, а из дома уже выбегали девчонки. Ариша подошла к матери, деловито постучала пальцем по косяку и изрекла с неподражаемой детской серьезностью, глядя в ту сторону, куда уехала машина:
— Мам, эта тетя злая. Она больше не придет? Можно я ее запишу в список тех, кого кошка Багира должна покусать?
Татьяна погладила Аришу по голове, пахнущей детским шампунем.
— Не придет, котенок. Эту тетю мы больше никогда не пустим даже на порог. А дверь папа починит.
Вечером того же дня, когда детей уложили, Андрей нашел Татьяну на веранде в плетеном кресле. Она сидела, забравшись в него с ногами, и крутила в пальцах пустой бокал, глядя, как на участке сгущаются сумерки, и срабатывает автоматическая подсветка вдоль забора. Андрей молча сел рядом на деревянный подлокотник, зачерпнул горсть соленого арахиса из миски, стоявшей на столике, и, прожевав, задумчиво произнес:
— Звонила мать Яны. Кричала в трубку, что мы бессердечные скоты что бедная девочка теперь на таблетках и грозится покончить с собой. Просила, чтобы мы извинились и как-то помогли ей с мужем помириться.
Таня фыркнула, не отрывая взгляда от темнеющего неба.
— Интересно, каким образом мы должны помочь? Написать Гене справку, что его жена просто споткнулась и упала на голого мужика? Что мозги у неё вылетели именно в тот момент и она ничего не помнит?
— Примерно это я тетке и сказал, только в более грубой форме, — усмехнулся Андрей, и его широкая ладонь легла на плечо Татьяны, массируя затекшие мышцы. — Слушай, Тань, я вот думаю. Мы этот дом строили для семьи, для детей, хотели, чтобы он был местом силы. А привечаем тут всякую шваль, которая нашу доброту воспринимает как слабость. Может, ну его на фиг, это гостеприимство в стиле «приезжайте кто хотите»? Надоело быть гостиничным комплексом.
— Знаешь, Андрюш, я за эти три дня поняла одну простую вещь, — Татьяна повернулась к мужу, и в её глазах отразились теплые квадраты окон первого этажа. — Есть наша семья, и есть все остальные. И плевать, что скажут родственники, плевать, что нас запишут в негостеприимные буки и скупердяи. Больше ни одна Яна, ни один Виталик, и вообще никто, кто не умеет уважать наш порог и наши правила, сюда не войдет.
Андрей кивнул, чувствуя, как грязный осадок, оставленный чужими страстями и истериками, наконец-то выветривается из стен их дома, уступая место долгожданному покою.
