Евдокия положила трубку и выдохнула, будто минуту назад задерживала дыхание.
Собственно, так оно и было, последние десять минут, пока мать уговаривала ее. Пока расписывала, как возьмет билет на автобус от Прохоровки до Белгорода, как купит Василиске конфеты и придет на собрание «тихонечко, никому не помешаю».
Евдокия стояла у телефона и накручивала на палец край кухонного полотенца. И говорила «да-да, мам».
Но думала только одно: нет. Нет, нет, нет.
– Перенесли собрание, – Евдокия накрутила полотенце на кулак и разжала. – На следующую неделю. Я тебе позвоню.
Мать вздохнула на том конце и повесила трубку.
Евдокия опустилась на табуретку и расправила плечи. Мышцы разжались, в висках перестало стучать, и даже кухня, казалось, посветлела. Желтая клеенка на столе, ложки в стакане, гудение лампы над плитой. Все встало на место.
Вообще, мать была женщиной не злой и даже, пожалуй, доброй, она легко могла и корову подоить, и сваху на свадьбе переплясать.
Фаина Ивановна всю жизнь мыла полы в прохоровской школе, а по выходным еще и торговала на рынке рассадой.
Волосы она завивала химией, мелкие тугие кольца, которые с годами не менялись, только выцветали. А единственной «выходной» вещью у нее была кожаная куртка, купленная в девяносто втором году на белгородском рынке.
Мать надевала ее всюду: и на поминки, и в поликлинику.
А еще мать смеялась. Громко, резко, на весь автобус и на весь школьный двор. Смех этот Евдокия узнала бы из тысячи. И именно его она боялась больше всего.
Потому что в девяносто пятом году Евдокия была тренером в спортшколе на Харьковской горе, жила в пятиэтажке на Щорса, у остановки «Родина».
И дочь ее, семилетняя Василиса, ходила во второй класс обычной школы.
А школьные собрания предполагали встречи с другими матерями. С Татьяной Вячеславовной в кашемировом пальто, со Светланой Юрьевной с маникюром и дорогими духами, с Ириной Борисовной, женой прокурора.
Они говорили «созвонимся», а не «позвоню покеда», не ставили на стол трехлитровую банку компота из алычи и не хватали учительницу за руку со словами «а чаво это вы мое дите на третью парту усадили?»
Евдокия представила себе эту картину, мать в кожанке среди кашемира, мать с банкой компота,
мать, которая скажет «чаво» при Татьяне Вячеславовне. И пальцы ее снова нашли край полотенца.
Нет. Не в этот раз.
***
А однажды мать приехала без предупреждения на осенний утренник в первом классе. Евдокия увидела ее в окно, мать стояла у школьного забора с клетчатой сумкой.
На ней была все та же кожанка, под ней – вязаная кофта с катышками, а на ногах – сапоги на «рыбьем меху».
– Дуська! – крикнула мать через весь двор — Эгеге-е-ей! Приве-е-ет! А я вам пирогов напекла!
Евдокия подошла и взяла мать под руку, быстро, крепко, чтобы увести от крыльца, где уже собирались родители. Уши горели, казалось, можно было прикладывать к ним ладони и греться.
В зале мать села в первом ряду, достала пироги и стала предлагать соседям.
– Берите-берите, свои, домашние, с капустой! – говорила она, и от пирогов несло капустой на весь зал.
Татьяна Вячеславовна в кашемировом пальто улыбалась вежливо, но явно чувствовала себя не в своей тарелке. А потом Василиска читала стихотворение со сцены. Мать кричала «Молодец!» после каждой строчки и хлопала громко, на весь зал.
Евдокия сидела рядом и смотрела себе в колени.
После утренника Евдокия посадила мать на автобус, сунула ей в карман свернутые купюры «на дорогу».
Когда автобус отъехал от остановки, она простояла минуты три на тротуаре, закрыв глаза.
Воздух был холодный, ноябрьский. Дышать наконец стало легко.
В тот вечер она решила: больше – никогда.
И мать словно поняла или сделала вид, что поняла, кто ж теперь разберет. Звонила она поначалу каждое воскресенье. Говорила про огород, про соседку Клавдию, которая лазит за яблоками на дерево, про кота, который притащил мышь и положил ей на подушку. Потом стала звонить раз в две недели. Потом раз в месяц.
Евдокия не звонила первой. Не то чтобы забывала, находила причины: работа, Василиска, усталость. Причин было много.
Однажды, года через три после того утренника, Василиска поинтересовалась за ужином:
– Мам, а почему бабушка Фая к нам не приходит?
– Далеко живет. Автобус долго идет.
– А раньше ездила, – не отставала Василиска.
– Раньше она помоложе была, – отмахнулась Евдокия. – Ешь давай, остынет.
Василиска ела и больше не спрашивала. А Евдокия ездила к матери в Прохоровку сама. Раз в месяц, по субботам, без Василиски, с пакетом продуктов и с чувством, которое называла «дочерний долг», хотя точнее было бы назвать его откупной.
Был, впрочем, еще один раз, о котором Евдокия старалась не думать, но который думался сам, особенно по ночам, когда не спалось.
Василиске было лет десять, и в школе устроили новогодний концерт. Евдокия, конечно, матери не сообщила. Зачем? Но Василиска сама проболталась по телефону в воскресенье, когда бабушка звонила. Евдокия села в третьем ряду, смотрела, как дети поют «В лесу родилась елочка», и все было хорошо, спокойно, правильно. А потом, выходя из школы, она увидела мать.
Та стояла за школьной калиткой.
В своей кожанке, в платке, с пакетом.
Она не кричала, просто стояла и смотрела через прутья решетки на освещенные окна актового зала, откуда доносились аплодисменты.
Евдокия остановилась на крыльце. Мать ее не видела или делала вид, что не видела.
Смотрела на окна, пар шел изо рта, а пакет оттягивал руку.
Евдокия развернулась, вышла через запасной выход с другой стороны школы, обогнула здание по переулку и дошла до остановки, не оборачиваясь.
Василиска выросла, уехала учиться, потом вернулась в Белгород и устроилась в логистическую компанию. Вышла замуж за программиста, родила Алису. Переехали в новостройку, устроили свой быт.
А Евдокия к тому времени изменилась. Располнела, стала носить мягкие бесформенные кофты. Слова тянула, вставляла «дак» и «ну дак чего ж», и сама не замечала, как деревня, от которой она бежала тридцать лет, вернулась к ней.
Однажды – Алисе тогда было года три – Василиса пришла в гости к матери с подругой. Евдокия накрыла стол: салат, курица, пирог. Подруга любила есть зеленый салат и пить матча-латте. Но Евдокия это поняла слишком поздно, когда уже поставила на стол трехлитровую банку компота.
Компот из алычи, мамин рецепт.
– Мам, – начала Василиса вполголоса, когда подруга вышла в туалет. – Ты не обижайся, но ты можешь при Кате не говорить «покеда»? Просто скажи «пока» – и все.
Евдокия посмотрела на дочь. Василиса теребила край свитера, быстро, нервно, не глядя на мать.
«Покеда» – это было слово матери. Евдокия и не заметила, что стала говорить его сама.
– Ладно. – Евдокия кивнула. – Скажу «пока».
А потом, через неделю, она позвонила Василисе и поинтересовалась, непонятно зачем, просто вдруг нужно было услышать:
– Вась, а ты ведь не стесняешься меня?
Василиса засмеялась, это был легкий, быстрый смешок:
– Мам, ну что ты. Конечно, нет.
Евдокия положила трубку и долго стояла с телефоном в руке, не двигаясь, не думая ни о чем.
Алисе исполнилось семь. В школе был праздник. Евдокия узнала это от самой Алисы, которая позвонила по телефону и прокричала в трубку:
– Бабуля, я буду читать стихотворение! Приезжай!
Евдокия набрала Василису вечером.
– Вась, я приеду на утренник, ладно? Алиска же просила.
На том конце молчали, а потом Василиса неуверенно проговорила:
– Мам… Там… зал маленький, мест мало. Тебе неудобно будет, стулья жесткие, да и ехать через весь город…
Евдокия слушала, и каждое слово было знакомым, она говорила это сама, двадцать семь лет назад. «Автобус долго идет». «Тебе ж далеко ехать». «Собрание перенесли».
– Ладно, – выдохнула Евдокия. – Не приеду.
И повесила трубку.
А утром все-таки поехала. Просто посмотреть. Надела свою мягкую кофту, бесформенную, теплую, пальто, и доехала на маршрутке до Костюкова, до новой школы с пластиковыми окнами и синим забором.
Калитка была закрыта.
Евдокия встала у решетки и стала смотреть. Через двор шли дети, за ними – родители, нарядные, в осенних куртках. Она видела, как Василиса вела Алису за руку.
За ними шел Игорь.
Евдокию они не видели, а может, не смотрели в ее сторону. Она стояла и держалась за прутья калитки. Руки были холодные, пар шел изо рта. И вдруг она вспомнила.
Мать в кожанке.
Калитка школьного двора, решетка, свет из окон, пар изо рта. И она, Евдокия, на крыльце развернулась и ушла через запасной выход.
Двадцать семь лет назад мать стояла на этом же месте, по другую сторону решетки…
Евдокия разжала пальцы, на ладонях остались красные полосы от прутьев, и сделала шаг назад.
Потом еще один. Посмотрела на свои руки, широкие, с набухшими венами, с огрубевшей кожей, и не узнала их. Нет – узнала. Это были руки матери.
До Прохоровки она доехала за полтора часа, маршрутка до автовокзала, потом автобус до поселка, а дальше пешком от остановки по грунтовке, мимо палисадников. Мимо покосившегося забора Клавдии, которая когда-то лазила за яблоками, а теперь лежала за церковью, под березовым крестом.
Мать сидела на крыльце в калошах и стеганой безрукавке и чистила картошку в эмалированную кастрюлю.
Рядом прислонена палка – березовая, обструганная, с намотанной на рукоять изолентой. Волосы поредели, но кудряшки остались, мелкие, как раньше, только совсем белые.
Руки двигались медленно, нож ходил по картофелине плавно, и мать разговаривала сама с собой.
Евдокия остановилась у калитки. Открыла и пошла по дорожке к крыльцу, замедляя шаг у каждой трещины в бетоне.
Мать подняла голову. Посмотрела на Евдокию, усмехнулась:
– Дуська. Ты чаво?
Евдокия села на ступеньку рядом.
– Мам, – начала она и запнулась. – Мам, прости меня.
– Чаво?
– За все. За собрания. За то, что не звала.
Мать помолчала. Положила картофелину в кастрюлю, вытерла руки о безрукавку.
– Да что ты, Дуська, – проговорила она тихо, не тем громким голосом, которого Евдокия когда-то боялась. – Я ж все понимала.
Она знала, все эти годы знала, что дочь ее стыдится. Молчала, звонила все реже, стояла за калиткой, уходила. И никогда не говорила об этом.
Евдокия закрыла лицо руками.
На вешалке в сенях висела кожаная куртка, потрескавшаяся, ссохшаяся, с оторванной пуговицей.
Евдокия увидела ее, когда заходила в дом за водой, и остановилась. Стояла долго, молча, не отводя глаз.
Вечером, приехав домой, она достала телефон и набрала Василису.
– Вась, – Евдокия откашлялась. – Я привезу бабушку. На следующий праздник к Алисе.
Дочь долго молчала.
– Ладно, – выдохнула она.
Не «конечно, мам», не «как хорошо» – просто «ладно». И Евдокия подумала, что это слово сейчас самое честное из всех возможных.
На следующий праздник Евдокия действительно привезла с собой мать. В школьном зале они сели рядом на маленьких жестких стульях. Фаина прислонила палку к ножке стула. Евдокия сидела в своем пальто. Василиса – по другую сторону, прямая, со стянутыми назад волосами.
Между ними оставался зазор, расстояние в двадцать семь лет, которое не перешагнуть за один вечер.
А потом Алиса вышла на сцену. Начала читать стихотворение, сбилась, начала заново. Дочитала до конца, посмотрела в зал и помахала рукой.
Фаина подняла руку и помахала в ответ.
– Как хорошо, что я это заметила, – подумала она. – И как хорошо, что я вовремя попросила прощения».
Ведь это важно, не так ли?
