Лариса Петровна, женщина шестидесяти семи лет от роду, сидела у окна, подперев щёку ладонью, и смотрела во двор в которым кипела, бурлила и переливалась через край та самая жизнь, о которой она мечтала, но которой у неё теперь не было.
В квартире стояла такая тишина, что она слышала, как на кухне тикают часы. Методично, через равные промежутки, словно метроном отсчитывал её одиночество. Она могла бы, конечно, включить телевизор, чтобы создать видимость человеческого присутствия, но от этих ток-шоу, где все орут, выясняют отношения и делят наследство, ей становилось только тошнее. Поэтому она просто сидела и смотрела во двор.
А там как раз начиналось ежеутреннее представление, главной героиней которого была её соседка снизу, Валентина, которой недавно исполнилось шестьдесят два.
Дверь подъезда распахнулась не просто с грохотом, а с каким-то отчаянным лязгом, будто её вышибли плечом. И на улицу, словно пробка из бутылки, вылетела сначала Валентина в наспех накинутой на плечи вязаной кофте, а за ней два пацана. Один, тот что постарше, Саня, ученик третьего класса, орал благим матом, потому что младший, пятилетний Гриша, наступил ему на шнурок.
— Гришка, я тебе сейчас башку откручу! — завопил Санька, размахивая рюкзаком, который был набит так туго, что молния на нём разъехалась, и оттуда торчал угол учебника по математике и скомканная спортивная форма.
— Шнурки лучше завязывать надо, а не в телефон утыкаться! — рявкнула Валентина, даже не оборачиваясь, потому что в этот момент она одной рукой пыталась застегнуть Гришке курточку, а другой нашарить в сумке ключи от машины.
— Ба, а я есть хочу, — заныл Гришка, уворачиваясь от её рук. — Ты мне бутерброд положила?
— Бутерброд я тебе на голову положу, если ты сейчас не замолчишь! Я тебя кормила? Кормила. А то, что ты её полтарелки под стол вывалил, пока я за Сашиной физкультурой в шкаф лазила, так это не моя забота. Потерпишь до садика, там вас кормят, слава Богу.
Лариса Петровна, наблюдавшая эту сцену сверху, невольно улыбнулась. Но улыбка вышла кривая, больше похожая на гримасу боли. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз её собственная квартира наполнялась таким вот гвалтом, и не смогла.
Последние лет десять тишина стала её единственным и самым ненавистным компаньоном. Сын, Сергей, мужчина уже взрослый, тридцати восьми лет, жил отдельно, в своей холостяцкой берлоге на другом конце города, и появлялся раз в месяц, с дежурным тортиком и с таким лицом, будто делал величайшее одолжение. О внуках, естественно, и речи не шло. Сережа, по его собственному выражению, «ещё не нагулялся» и «пока не встретил ту самую, с которой хотелось бы связать себя узами брака».
Валентина тем временем уже погрузила внуков в старенький, но крепкий «Фольксваген», который служил ей и маршруткой, и передвижным складом продуктов, и умчалась, только выхлопная труба чихнула сизым дымом на прощание.
Лариса Петровна знала дальнейший маршрут соседки досконально, потому что наблюдала его изо дня в день, с дотошностью натуралиста, изучающего повадки редкого зверя. Сначала школа, где она буквально выпихивала старшего из машины, потом детский сад, где младшего надо было сдать с рук на руки воспитательнице, попутно объяснив ей, что Гриша немного кашляет, но температуры нет. И пусть не вздумают звонить и требовать забрать его до обеда, потому что бабушке надо на рынок. После рынка следовал неизменный ритуал — гора пакетов, набитых сезонными овощами, куриным филе и, если повезёт, рыбой. Короткая передышка дома, во время Валентина варила сразу две кастрюли: суп на всю семью и компот из сухофруктов.
— Ирка-то у неё та ещё принцесса на горошине, — ворчала иногда Лариса Петровна себе под нос, когда видела, как дочь Валентины, женщина тридцати пяти лет, с наращенными ресницами и идеальным маникюром, приезжала к вечеру на новенькой «Тойоте».
Но Лариса Петровна тут же осекалась, потому что в этом ворчании не было праведного гнева, а была самая неприглядная, саднящая зависть, от которой никуда не деться. Она бы мечтала, чтобы и ей кто-то позвонил и сказал капризным голосом: «Мам, а ты компот сварила?». Но её телефон молчал. Только иногда, раз в два-три дня, приходило короткое сообщение от сына: «Всё норм. Как сама?» И всё.
Около часа дня Лариса Петровна, накинув плащ, вышла прогуляться до булочной, хотя хлеба ей не было нужно. Просто хотелось хоть какого-то движения. На обратном пути у подъезда она столкнулась нос к носу с Валентиной, которая тащила за руку Саньку, причём мальчишка был весь красный, взъерошенный, а из-под бейсболки у него стекала по виску струйка пота, и в другой руке он волок огромную папку для рисования.
— Валя, ты куда его такого загнанного тащишь? Случилось чего? — спросила Лариса Петровна, хотя прекрасно знала расписание Сашкиных кружков.
— Ой, Лариса, привет! — Валентина даже не остановилась, только сбавила шаг. — Да обычная катастрофа! Их сегодня в школе пораньше отпустили, а кружок этот чёртов через час только. Я ему говорю — посиди дома, отдохни. А он в дверях упёрся, даже кеды снимать не стал: «Ба, мыть руки некогда, у меня ещё фон не готов». Понимаешь, фон у него не готов для какого-то натюрморта! А папку я ему полчаса по всей квартире искала, а она у Гриши под кроватью валялась, тот на ней с дивана катал свои машинки. В общем, опаздываем мы!
— Выдохни немного, — попыталась вразумить её Лариса Петровна, которой вдруг отчаянно захотелось задержать этот ураган хоть на минуту, просто чтобы поговорить с живым человеком.
— А обед? — всплеснула свободной рукой Валентина, и Санька, воспользовавшись моментом, попытался вырвать ладонь из её цепкой хватки, но не тут-то было. — Обед на плите, Ларис! Борщ стоит, котлеты стынут. Ира в два приедет обедать из своего офиса, ей минута дорога. Ей надо забежать, поесть быстро, и назад. Если я ей горячий обед не оставлю, она же себе опять какую-нибудь дрянь из ларька купит, а у неё желудок больной с института ещё. В общем, бегаю. Движение — жизнь. А я им нужна живая и здоровая.
И она умчалась, оставив Ларису Петровну стоять у подъезда с буханкой хлеба в авоське, которую она машинально купила, хотя дома у неё была ещё одна, почти нетронутая, уже успевшая зачерстветь.
«Я им нужна живая и здоровая», — повторила она про себя эту фразу, и от этих простых, вроде бы, слов у неё почему-то защипало в носу. Ей никто и никогда не говорил, что она нужна кому-то живой и здоровой. Сын максимум интересовался, не нужны ли ей деньги на лекарства, но это был вопрос-откуп, вопрос-индульгенция, чтобы считать свой сыновний долг исполненным.
День покатился дальше. Лариса Петровна вернулась к себе, разогрела вчерашнюю гречку с сосиской, которую она варила себе на три дня вперёд, чтобы не стоять у плиты лишний раз, и села обедать перед телевизором, где шла очередная программа про чужие свадьбы, кризисы среднего возраста и разводы. Есть не хотелось совершенно. Гречка встала поперёк горла, сосиска показалась резиновой, хотя она брала их в мясном отделе, у проверенного продавца. Всё дело было в том, что она ела в одиночестве, не для кого было накрывать на стол, раскладывать салфетки, ставить хлебницу, да и сама гречка, сваренная впрок, не имела того вкуса, какой бывает у еды, приготовленной с мыслью: «Саня с Гришей это обожают, добавки попросят».
Часам к пяти вечера двор снова ожил. Лариса Петровна переместилась на балкон и наблюдала, как вернулась Валентина. Гриша, уставший за день в садике, капризничал, отказывался идти ногами и требовал, чтобы бабушка взяла его «на ручки». Но «ручки» у Валентины были заняты пакетом и ещё каким-то свёртком из «Детского мира».
— Гришка, я тебя сейчас ремень возьму, а не тебя на ручки! — рявкнула Валентина так громко, что её было слышно даже на шестом этаже. — Ты мужик или кто? Тебе пять лет почти, а ты как мешок с картошкой! Давай ногами, топай давай. Папа твой, в твоем возрасте, по рассказам, уже за хлебом один ходил, а ты что?
— Мой папа начальник, он за хлебом не ходит! — заявил Гришка тоном, не терпящим возражений, но ногами всё-таки засеменил.
Вечером, когда Лариса Петровна уже налила себе чаю и открыла книгу, которую пыталась читать уже вторую неделю, но никак не могла продвинуться дальше пятой страницы, в подъезде начался тот самый гул. Сначала раздался Санькин вопль, исполненный праведного гнева: «Баба Валя, он опять мой пластилин с зелёнкой смешал. Он мне космонавта испортил!» Потом заплакал Гриша, но как-то наигранно, скорее для профилактики, чтобы бабушка встала именно на его сторону. Затем хлопнула входная дверь, и к общему хору добавился голос Ирины, вернувшейся с работы:
— Мам, ты их сегодня вообще укладывать собираешься? Завтра в сад и в школу, а они у тебя всю ночь будут колобродить. Утром ни разбудить! Гриша, ты почему без тапок, марш на ковёр, пол холодный! Саня, быстро доставай портфель, я проверю дневник!
— Ира, отстань от ребёнка, он творчеством занимается, — загудел в ответ голос Валентины. — Ты бы лучше мужа своего попросила, чтобы он завтра их в школу отвёз. Дай мне хоть раз в неделю до девяти поспать, а то я уже забыла, как просыпаться не по будильнику.
— Мам, ты что, издеваешься? У него совещание в восемь утра, какое «отвези»? Всё, идите чистить зубы и мыться. Гриша, я кому сказала, брось ножницы, ты себе сейчас ухо отхватишь!
Лариса Петровна сидела в тишине своей вылизанной до стерильности квартиры и слушала этот гам, доносившийся снизу сквозь бетонные перекрытия, как самую прекрасную музыку. Там жизнь шумела, бурлила, там дети дрались за пластилин, там бабушка кричала, что всех поставит в угол, но никто её не боялся. Там было тесно, шумно, беспорядочно, и в этом хаосе каждый был на своём месте, каждый был друг другу нужен.
Валентина была нужна своей дочери, потому что без неё рухнул бы весь этот сложный, как часовой механизм, быт: некому было бы сварить борщ, забрать из сада, проследить за фоном для натюрморта и купить продукты. Гриша и Санька были нужны Валентине, потому что без них она бы просто не знала, ради кого ей вставать в половине седьмого утра и куда нестись, высунув язык, по пробкам. Они держали друг друга в тонусе, в этой житейской, подчас тяжёлой, но такой настоящей упряжке.
Лариса Петровна посмотрела на своё отражение в тёмном стекле балконной двери. Аккуратная стрижка, домашнее платье в цветочек, ни пятнышка, ни пылинки. Она вдруг вспомнила свой последний разговор с Сережей, когда он в очередной раз заскочил на пятнадцать минут, поставил пакет с фруктами на тумбочку и, не снимая куртки, спросил: «Мам, ну как ты тут? Скучаешь, наверное? Может, тебе кошку завести или, хочешь, я тебе в телефон новую игру скачаю, кроссворды какие-нибудь разгадывать?»
Она тогда чуть не закричала. Какая кошка? Какой кроссворд? Ей не нужна была кошка, которая будет мурлыкать у неё на коленях, ей не нужны были кроссворды, чтобы убивать время, которого у неё было слишком много. Ей был нужен человек, которому она была бы необходима. Ей хотелось, чтобы сын позвонил ей не с вопросом «как дела, мам, нормально?», а с конкретным требованием: «Мам, мы тут с Леной решили, хватит уже, пора рожать. Но без тебя мы не справимся. Приезжай, будем жить вместе, квартира большая. Ты нам нужна, мам, понимаешь? Позарез нужна».
Но такого разговора не случалось, и Лариса Петровна уже начинала сомневаться, случится ли он вообще когда-нибудь. Сын был весь в своей работе, в своём комфорте, в своём вылизанном мире, где всё было разложено по полочкам, где никто не кричал, не смешивал пластилин с зелёнкой и не требовал немедленно найти сменку.
И она вдруг поняла страшную вещь: Сергей получился таким, какой он есть, именно потому, что она сама, в своё время, оградила его от всех бытовых трудностей, решив, что он должен жить лучше неё, свободнее, и не догадалась привить ему простую мысль, что свобода от обязательств и есть самое страшное рабство, рабство пустоты.
Внезапно гул снизу стих. Видимо, Ирина всё-таки загнала детей в кровати, и теперь вся семья, утомлённая дневной гонкой, затихла, разбрелась по углам. Лариса Петровна тяжело поднялась, выключила настольную лампу и пошла на кухню, машинально, по привычке, проверить, выключен ли газ, хотя она его сегодня не зажигала. В раковине одиноко лежала чайная ложка. Холодильник тихо урчал, почти неслышно, на самой низкой мощности, потому что хранить в нём было особо нечего. Она открыла дверцу и долго смотрела на половинку лимона, засохшую на срезе, на одинокое яйцо в пластиковом лотке и початую пачку масла.
Завтра должно было наступить такое же «завтра», как и сегодня. Она встанет в восемь, а может, и в девять, потому что спешить некуда. Сварит себе овсянку, которую потом, скорее всего, выбросит, потому что аппетит с годами ушёл, а готовить только ради процесса она так и не научилась. Потом сядет к окну и будет смотреть, как Валентина, снова взмыленная и растрёпанная, будет пихать своих обормотов в машину, везти их в школу и сад, а потом тащить обратно. И так будет день за днём, год за годом, пока пацаны не вырастут и не разъедутся, но и тогда Валентина, старая, седая, скрюченная радикулитом, будет нужна им.
А Ларису Петровну, если завтра прихватит сердце или скаканёт давление так, что она не сможет дотянуться до телефона. Найдут ее, возможно, только через неделю, когда сын, не дождавшись ответа на своё дежурное сообщение «всё норм», обеспокоится и приедет. И эта мысль была настолько простой и очевидной, что Лариса Петровна даже не заплакала. Она только провела ладонью по холодной столешнице и подумала, что, наверное, все эти крики, порванные колготки и недосып по утрам — это и есть та самая роскошь человеческого бытия, которую люди, погружённые в неё с головой, перестают замечать, принимая за рутину.
А ей оставалось только молча завидовать, стоя по ту сторону чужой счастливой, суматошной жизни.
