Они познакомились на чужой свадьбе, где Стас, тогда ещё бестолковый второкурсник политеха, отвечал за музыку, а Лика, будучи подругой невесты, за то, чтобы никто не скучал.
Через три месяца съехались, потому что Стас не видел смысла мотаться к девушке, если можно просыпаться вместе каждый день, а Лика просто не хотела ждать. Ей тогда казалось, что ждать — это вообще самое глупое занятие на свете, когда точно знаешь, чего хочешь.
Восемь лет пролетели, как один день. И день этот вмещал в себя столько всего! Сперва была съёмная квартира с матрасом на полу, который они считали особым шиком, потому что так жили герои их любимых французских фильмов. Потом ипотека, страшная, как прыжок в ледяную воду, которую они выплачивали, затянув пояса и считая каждую тысячу. Затем долгожданная Алиска, их дочь, появившаяся на свет морозным январским утром, когда Стас курил на крыльце роддома двадцатую сигарету подряд.
И где-то там, между бессонными ночами с младенцем, Стас сломался.
Не в том смысле, что запил или ударил, нет, он просто перестал замечать, что Лика отдельный, живой человек. Он вкалывал на двух работах — официально числился в конторе, а по вечерам и выходным собирал кухни на заказ.
А Лика очень хотела ребёнка,но не рассчитывала, что вместе с материнством получит полное растворение себя в быту, вечное чувство вины за любую потраченную на себя копейку и мужа, который приходит домой только для того, чтобы поесть, помыться и лечь спать, предварительно буркнув, что дико устал, не трогай меня.
— Стас, ну давай хоть в выходные куда-нибудь сходим, — просила Лика, когда Алисе стукнуло два года и она уже не требовала есть каждые три часа. — Просто погулять в парке, втроём, мороженое поедим.
— Ты что, не понимаешь, что мне через неделю кухню сдавать? — отвечал Стас, не отрываясь от ноутбука, где в программе для чертежей висела недорезанная кухня с угловым шкафчиком, который он никак не мог нормально рассчитать. — Какое мороженое? У меня заказчик истерит, я ему сроки сорвал, а ты с мороженым. Лик, ну реально, имей совесть.
Она совестилась, молча уходила в комнату к дочке и там тихо плакала, сама не понимая, от чего именно ей так горько. От усталости, обиды или от того, что её муж, когда-то обещавший носить её на руках, теперь видит в ней только надоедливую помеху своему рабочему графику.
Стас этих слёз не видел, а если бы и увидел, вряд ли бы понял их причину. Он искренне считал, что делает всё правильно: деньги в дом, жена сыта, дочь одета, какие ещё могут быть претензии? То, что Лике нужны были не только деньги, а его живое присутствие, его интерес, его случайные прикосновения не по делу, его шутки за утренним кофе, до него доходило с фатальным опозданием.
Летом они поехали на дачу к его родителям. Лика тогда впервые за долгое время надела лёгкий сарафан, сделала укладку, покрасила губы яркой помадой.
И весь вечер просидела в беседке одна, пока Стас с отцом обсуждали новую систему полива для теплиц. За ужином свекровь, дама бестактная и прямолинейная, глядя на Лику, громко сказала: «Что-то ты, милая, совсем зачахла, подурнела. Скулы вон вылезли».
Стас промолчал, уткнувшись в тарелку с шашлыком, и это молчание стало для Лики звонче любой пощёчины. Она встала, молча собрала вещи и в половине двенадцатого ночи вызвала такси до города, а Стас остался у родителей.
Через неделю они помирились, но осадок остался. Лика призналась себе, что больше не любит мужа так, как раньше. Она всё ещё была привязана к Стасу, он оставался отцом её ребёнка, но то щемящее чувство, когда сердце замирает от звука его шагов в коридоре, исчезло.
Стас, испугавшись холода жены, вдруг резко сменил тактику. Из вечно занятого и отстранённого мужа он превратился в суетливого просителя. Он начал задаривать её цветами без повода, писать по десять сообщений в день, требовать отчёта о том, где она и с кем. И это новое внимание было гораздо хуже прежнего равнодушия. Оно душило, давило, заставляло чувствовать себя вещью, которую владелец вдруг решил запереть в сейфе, опасаясь кражи.
Переезд в другой район, случившийся в конце августа, Лика восприняла почти как спасение. Алисе дали место в новом саду с бассейном и логопедом, и они перебрались в квартиру, которую родители Лики недавно купили. Стас остался в их общей ипотечной двушке, и это вынужденное раздельное жильё должно было стать передышкой, глотком воздуха для обоих. Лика мечтала просто побыть одна, с дочкой, без вечных упрёков и напряжённых взглядов. А Стас воспринял это как конец света и начал бомбить её звонками с утроенной силой.
— Ты чего хотел-то, Стас? — спросила Лика в трубку в пятницу вечером, когда он позвонил ей в пятый раз за день.
— Ничего, просто услышать твой голос. Соскучился дико. Может, приеду сегодня? Кино какое-нибудь посмотрим, пиццу закажем, как раньше.
— Стас, не надо сегодня. У меня голова раскалывается, Алиска полдня истерила, я устала как собака. Давай в другой раз.
— В другой раз, это когда? Ты мне уже неделю «другой раз» обещаешь! Я вообще не понимаю, мы ещё семья или уже нет?! Ты туда переехала, чтобы от меня отдохнуть или чтобы вообще всё закончить?! — он моментально завёлся, и Лика услышала в его голосе истеричную нотку. Она делала из её взрослого, сильного мужика капризного подростка, которому не дали карманных денег.
— Я переехала, чтобы дочь ходила в нормальный сад, ты сам это прекрасно знаешь. Не начинай, пожалуйста. Давай просто спокойно поговорим завтра, когда ты остынешь.
— Я не хочу завтра! Я хочу сейчас понять, ты меня любишь или просто терпишь?! Ты вообще хочешь меня видеть?!
— Стас, хватит! Ты давишь на меня постоянно, ты не даёшь мне дышать! Каждый твой звонок допрос, каждая эсэмэска требование отчитаться! Что ты делаешь? Думаешь, мне это приятно?! Ты хочешь, чтобы я тебя любила, а ведёшь себя как надзиратель! — Лика сорвалась и тут же пожалела, потому что на том конце раздались короткие гудки.
Стас тогда швырнул телефон в стену, а через час уже сидел на кухне у своего дружка Гены, пил горькую и жаловался, что бабы неблагодарные твари, для которых стараешься-стараешься, а им вечно что-то не так.
В сентябре грянула настоящая беда. Стас, желая быстро заработать круглую сумму, чтобы показать Лике, какой он добытчик, влез в сомнительную схему с перепродажей строительных материалов. Схема оказалась мошеннической, и в один чёрный вторник ему позвонили с неизвестного номера и деловым тоном объяснили, что он теперь должен крупную сумму, и если он не завезёт деньги в указанное место в течение трёх суток, то «люди приедут по адресу твоей жены и дочки, ты нас понял, Станислав?». У него внутри всё полетело в бездну, потому что на кону стояли не просто деньги, а жизни Лики и Алиски.
Он взял кредит в банке, заложив машину, продал коллекцию марок, которую собирал с института, и закрыл ту злосчастную дыру. Но когда он приехал к жене и всё ей рассказал, ожидая то ли поддержки, то ли сочувствия, она выслушала его молча, потом села на диван и сказала то, от чего у него земля ушла из-под ног:
— Стас, я тебе благодарна за честность, правда. Но я больше так не могу. Ты влез в это, потому что хотел как лучше, я понимаю. Но проблема не в деньгах. Проблема в том, что я больше не люблю тебя как мужчину. Я устала, выгорела дотла. И то, что ты сейчас сделал, меня не восхищает, меня это пугает. Потому что ты опять решил всё сам, не спросив, не посоветовавшись, а я потом разгребай последствия и трясись за жизнь ребёнка.
— Лика, ты что несёшь?! Какая разница, советовался или нет, я нас спасал! Я ради вас в петлю был готов лезть! Ты должна меня поддержать, а ты!.. — Стас орал, размахивал руками, на глазах выступили злые, отчаянные слёзы.
— Никому я ничего не должна! — голос Лики звенел, но не срывался. — Заруби себе на носу, Станислав! Ты делаешь это не для меня, ты делаешь это для своего эго, чтобы доказать себе и всем, что ты мужик! А на деле ты просто запутавшийся пацан, который натворил делов и теперь хочет, чтобы я тебя по голове погладила и сказала, что всё хорошо! А хорошо не будет! Ты меня сломал своим эгоизмом задолго до этого кредита, понимаешь ты или нет?!
Они расстались в тот вечер как враги, хотя слово «развод» ещё не прозвучало. Стас ушёл, хлопнув дверью, но на следующий день уже слал Лике длинные сообщения с извинениями, стихи собственного сочинения, корявые, но искренние до дрожи, скидывал ей песни, которые, как ему казалось, должны были объяснить за него то, чего он не мог сказать словами.
Лика отвечала скупо, односложно, но общение поддерживала. Она видела его боль и, несмотря ни на что, жалела. Она не хотела терять его как близкого человека, как отца Алисы, но возвращаться в ту душегубку, какой стал их брак, уже не могла.
Стас же воспринимал каждое «доброе утро» как сигнал к наступлению. Он утроил напор, начал являться без предупреждения, давил на жалость, шантажировал дочерью. Через месяц такой нервотрёпки Лика сорвалась и послала его матом в телефонной трубке, сказав, что если он ещё раз припрётся без звонка, она вызовет полицию. Для Стаса это стало шоком, но он продолжал суетиться, бегать вокруг неё, как пёс вокруг запертой будки, и каждая его попытка стать ближе отбрасывала Лику ещё дальше.
Развязка наступила в субботу, пятнадцатого ноября. Было холодно, ветер срывал с деревьев остатки листвы. Их общие друзья, Марк и Сабина, позвали гостей отметить годовщину своей свадьбы. Лике со Стасом выделили места в разных концах стола, зная о раздельном проживании, но надеясь, что они сумеют сохранить лицо.
Сначала так и было. Стас держался подчёркнуто весело, травил анекдоты, пытался шутить, Лика сдержанно улыбалась и много пила, чтобы снять напряжение.
Где-то между пятым и шестым тостом Стаса понесло. Он подсел к Лике, положил свою тяжёлую ладонь ей на плечо и, дыша перегаром, сказал громко, так, что слышали все:
— Слушай, а может хватит уже в молчанку играть? Давай, говори при всех, чего тебе не хватает! Я ж для вас ишачу как проклятый, кредит закрываю, а ты морду воротишь, целка недотр.аханная! Может, тебе кто другой нужен, а? Признайся честно!
Лика вскинулась, как от удара током. Щёки её залила бледность, а потом пошли красными пятнами. Она стряхнула его руку резко, словно сбросила паука, и заговорила таким тоном, что даже Марк, уже открывший было рот, чтобы разрядить обстановку, осёкся.
— Ты совсем уже ничего не соображаешь, Стас? Совсем рамки потерял? Чего ты добиваешься этим публичным унижением. Хочешь, чтобы я при всех тебя обложила? Я могу, ты же знаешь.
— А ты обложи! Чего стесняться-то, свои люди! Расскажи, как ты меня полгода динамишь! — он продолжал хорохориться, чувствуя пьяную удаль и не замечая, что превращается в базарного хама.
— Я тебя не люблю. Я тебе русским языком это сказала. И то, что ты сейчас вытворяешь, лучшая иллюстрация, почему я тебя не люблю. Ты жалок, Стас. Ты жалок и смешон в своей злобе. Ты пришёл сюда выяснять отношения, а сам нажрался как свинья и позоришь меня перед друзьями. Тебе не стыдно?
— Мне?! — он стукнул кулаком по столу, и рюмки жалобно звякнули. — Это мне-то должно быть стыдно?! Это ты шляешься неизвестно где, а я сижу и жду, как дебил! Я за тебя любому глотку порву, а ты меня в грязь втаптываешь! Да пошла ты, слышишь! Всё, конец! Я завтра же подаю на развод! И дочь я у тебя отниму, даже не сомневайся! Квартиру нашу ты тоже не получишь. Да чтобы ты сдохла под забором!
Сабина закрыла лицо руками, Марк дёрнулся к Стасу, пытаясь его утихомирить, но Лика остановила его движением ладони. Она встала из-за стола, медленно поправила сбившееся платье, взяла свою сумочку и, глядя прямо в налитые кровью глаза Стаса, произнесла:
— Ну вот теперь, Станислав, ты сказал именно то, что тебя характеризует полностью. Всё, что копилось у тебя в душе, вылезло наружу. Ты мне угрожаешь ребёнком, ты, человек, который два месяца назад нас чуть не подставил под бандитские разборки из-за своей тупой жадности. Спасибо, что наконец-то всё стало ясно и прозрачно. Можешь подавать на развод, я не против. А насчёт дочери — попробуй. Посмотрим, кому суд оставит ребёнка, если истец неделю назад угрожал насилием в присутствии пяти свидетелей.
Она повернулась к Сабине, тихо извинилась за испорченный вечер и вышла в прихожую. Стас секунду смотрел ей вслед, а потом, словно очнувшись от наваждения, рванул за ней, по дороге задев плечом косяк. В прихожей он схватил её за рукав, дёрнул к себе грубо:
— Стоять! Я с тобой не закончил, ты куда собралась?!
— Убери руки, — процедила Лика, пытаясь высвободиться, но он держал крепко.
— Я тебе сказал: сто-ять! Ты думаешь, я шучу?! Думаешь, я позволю тебе так просто уйти и смешать меня с дерь.мом перед всеми?! Я тебя из этой квартиры вынесу вперёд ногами, если ты сейчас не остановишься и не начнёшь говорить со мной по-человечески! Ты вообще, дура, понимаешь, с кем связалась?! Я ради тебя душу дьяволу продал, кредитов набрал, а ты мне «не люблю»?! Ах ты ж!..
Он замахнулся не для удара, а так, в пылу истерики, просто взмахнул свободной рукой, но этого хватило. Лика побледнела как полотно и отшатнулась.
— Ты… поднял на меня руку, — выдохнула она, и голос её сорвался в хрип. — Ты замахнулся. Всё, Стас. Ты перешёл последнюю черту. Ты только что похоронил всё, что ещё теплилось. Ты мне больше не муж, не близкий. Ты для меня теперь угроза. И если ты ещё хоть раз появишься у моего дома или в саду у Алиски, я напишу заявление и упрячу тебя в обезьянник, клянусь тебе жизнью дочери. А теперь пошёл прочь с дороги.
Стас открывал и закрывал рот, пытаясь осознать, что сейчас произошло. Он не хотел её бить, не собирался! Это вышло само, на эмоциях, просто рука дёрнулась! Но он уже видел в её глазах ужас, который не спутаешь ни с чем, и понимал: отмыться от этого теперь невозможно. Он посторонился машинально, и она прошла мимо него к выходу.
— Лика… Лика, прости, я не хотел… я… — залепетал он ей в спину, но она уже дверь за ней захлопнулась.
Стас остался стоять в прихожей один. Вокруг него суетился Марк, что-то говорил про «успокоиться» и «вызвать такси», но он не слышал. В голове билась одна мысль, простая и страшная: «Я замахнулся на неё. Я сделал это». И от этой мысли хотелось выть, выть в голос, как раненому зверю, потому что он понимал: тот, прежний Стас, который когда-то носил Лику на руках через лужи, умер. И теперь на его месте стояло нечто, чему он сам не знал названия.
Спустя три дня Стас, трезвый, мятый и осунувшийся, сидел в парке напротив Ликиного дома и смотрел на её окна. Страх отрезвил его сильнее любого скандала. Адвокат по семейным делам, с которым он консультировался утром, доходчиво объяснил, что после сцены со свидетелями и замахом ему светят серьёзные проблемы, и если Лика действительно пойдёт в полицию, он может забыть о нормальном общении с дочерью. Рекомендация была жёсткой: оставить её в покое и дать развод.
Лика в это время сидела на кухне с пришедшей поддержать Сабиной. Она говорила о том, что её брак закончился не вчера и не месяц назад, а, наверное, ещё тогда, на даче, когда муж промолчал в ответ на оскорбление. А всё, что было потом, — долгая, мучительная агония, которую они оба зачем-то растягивали.
— И как ты теперь? — спросила Сабина, заглядывая ей в глаза.
— Как после тяжёлой болезни, — спокойно ответила Лика. — Слабость, опустошение, но уже без боли. Знаешь, когда отрезают гангренозную конечность, наверное, тоже сначала шок, а потом облегчение. Мне сейчас легче, чем все последние полгода. Я больше не боюсь телефонных звонков. Не боюсь, что он припрётся без спроса. Не боюсь его настроения.
— А дочь? Как же Алиска? Она же его любит, каким бы он ни был.
— Он останется её отцом, я никогда не запрещала им видеться. Но видеться они будут по расписанию и в моём присутствии. Пока он не докажет, что способен контролировать свою агрессию, я не оставлю их наедине. Это не месть, Сабин, это элементарная техника безопасности.
Сабина вздохнула, но кивнула. Крыть было нечем.
А в парке, на холодной ноябрьской скамейке, Стас тупо смотрел, как в окне пятого этажа гаснет свет на кухне и загорается в детской, где Лика укладывала Алису спать.
Он полез в карман за телефоном, набрал сообщение и долго смотрел на экран, прежде чем нажать «удалить» вместо «отправить». Там было: «Я всё понял. Я больше никогда тебя не трону и не обижу. Я пойду к психологу. Дай мне шанс всё исправить, хотя бы ради Алисы».
Лика подала на развод. Слушание назначили на начало декабря. Стас на заседание пришёл в строгом костюме. Он не оспаривал требования жены, согласился на все её условия: выплачивать алименты, видеться с Алисой дважды в неделю в присутствии Лики или её матери. Судья спросила, нет ли возможности примирения, и оба, не сговариваясь, ответили «нет». Слишком много было сказано, слишком много сделано. Мост сгорел дотла, и даже пепел развеял ветер.
Когда они вышли из здания суда в холодный декабрьский день и на мгновение задержались на крыльце, Стас вдруг повернулся к Лике и сказал:
— Прости меня. Я знаю, что ты не веришь ни единому моему слову, но мне надо было это сказать. Я сломал нашу семью сам, один. И только сейчас, когда всё кончено, я понял, что именно я делал не так. Это не оправдание и не попытка вернуть. Просто знай.
Лика посмотрела на него пристальным взглядом.
— Я тебя прощаю, Стас. Честно. Но жить с тобой я больше не хочу. Живи дальше, и пусть у тебя всё наладится. А я буду жить свою жизнь.
Она развернулась и пошла к остановке, высокая, прямая, в светлом пуховике. Стас смотрел ей вслед до тех пор, пока её силуэт не растворился в серой декабрьской мороси. Потом закурил, закашлялся, выбросил сигарету в урну и медленно побрёл в другую сторону.
