Яна познакомилась с Арсением в общей компании, где народ собирался не столько для душевных посиделок, сколько для того, чтобы себя показать и на других посмотреть. Арсений в этой тусовке был звездой первой величины. Высокий, с наглым прищуром карих глаз, с трехдневной щетиной и манерами хозяина жизни, он заходил в любое помещение так, будто это лично для него построили сцену, а всех остальных наняли массовкой.
Он был фитнес-тренером в элитном клубе, но не из тех биороботов, которые только и могут, что бубнить про протеин и повторения, а из породы хищников, использующих свою работу как плацдарм для охоты.
Яна, дизайнер интерьеров двадцати семи лет, достаточно умная, чтобы понимать игру, но достаточно живая, чтобы в нее играть, сразу выделила его типаж.
— Слушай, а ты чего такой дерзкий, как будто у тебя в кармане патент на абсолютную истину? — спросила она, когда он впервые подсел к ней на веранде с бокалом, в то время как остальная компания что-то бурно обсуждала внутри.
— А зачем мне чужой патент? Я свой зарегистрировал, — он улыбнулся так, что стало ясно: он не шутит и не рисуется, он в это верит. — Видишь ли, Яна, большинство людей живут в добровольном рабстве. Я нет. Я не создан для клетки, пусть даже золотой.
И понеслось. Роман закрутился стремительно и сразу в строго заданной системе координат.
Арсений не был лицемером в самом начале, надо отдать ему должное. Он сразу, буквально на второй день их общения, когда стало понятно, что искра есть и она мощная, расставил все точки над «i». Они сидели в его холостяцкой квартире с минималистичным ремонтом в серых тонах,где ни одной лишней детали, и он выдал свою коронную речь, которую, как потом выяснилось, он заучил наизусть и повторял каждой новой пассии.
— Яна, давай только без женских сказок про бабочек в животе и белую фату, — начал он, глядя на нее в упор. — Мне с тобой офигенно, ты сногсшибательная, между нами химия, огонь, можно назвать это как угодно. Но я не собираюсь врать тебе, что у нас будет домик у моря, собака и трое детей. Брак для тюфяков, которые не могут удержать партнера без штампа в паспорте и тотального контроля. Я ценю свободу. Свободные встречи, свободных людей, без обязательств, без истерик, без вопросов где ты был.
— И что, всю жизнь так? Как переходящее красное знамя? — усмехнулась Яна, которую его пафос скорее забавлял на тот момент.
— А почему нет? — искренне удивился он. — Я честен и не даю пустых надежд. Я достояние общественности, детка, и отдать меня одной преступление против человечества, — он рассмеялся своей шутке, но глаза оставались серьезными. — Мне нравится разнообразие, новые эмоции, новые лица. Как только начинаются попытки привязать меня канатами из ревности и быта, я сразу делаю ручкой. Свобода для меня не просто слово, а стиль жизни.
Яна, которая только вышла из изматывающих отношений с ревнивым абьюзером, восприняла этот манифест почти как терапию. Действительно, какая прелесть: потрясающий мужчина, у них невероятное притяжение, сумасшедшие ночи и никакой нервотрепки. Она не должна думать о его передвижениях, не должна готовить ему и стирать носки, не должна ждать звонка и бояться, что он не переночует дома. Только удовольствие от близости, только разговоры об путешествиях, только совместные выходы на громкие премьеры и закрытые вечеринки, где Арсений чувствовал себя как рыба в воде.
Их встречи проходили в режиме качелей. То он пропадал на неделю, укатив в горы со своей безумной компанией сноубордистов, то вдруг врывался в ее жизнь в два часа ночи с бутылкой игристого.
Это било по нервам. Первое время она дергалась, смотрела на телефон, ждала, но потом вдруг перестроила свое сознание. Она приняла его правила игры и даже нашла в этом определенный кайф, наркотическую легкость бытия, когда ты никому ничего не должна, а тебя никто не смеет упрекать.
— Знаешь, а я тебя раскусила, — сказала она ему однажды солнечным воскресным утром, когда они завтракали круассанами в постели и он в очередной раз разглагольствовал о том, что все бабы хотят его окольцевать. — Ты не альфа-самец, Арсений. Ты просто коллекционер впечатлений, который панически боится глубины. Ты не ищешь свободу, ты бежишь от ответственности, называя это красивым словом независимость.
— Ого! Психоанализ на кровати, — заржал Арсений, сверкнув белыми зубами. — Да пусть так, умница ты моя. Главное, что система работает. Мы же с тобой офигенно проводим время, никто никого не пилит, идиллия же. Вот скажи, чего тебе не хватает?
— Мне? Мне всего хватает, — спокойно ответила Яна, стряхивая крошки с простыни. — Просто ты, похоже, сам не понимаешь, в какую ловушку себя загнал. Ты боишься, что кто-то увидит в тебе не просто красивую обложку, а обычного мужика с проблемами и слабостями. А настоящая свобода, когда не надо постоянно доказывать, какой ты крутой бабник, просто потому что и так счастлив.
Он тогда ничего не ответил, только поцеловал ее в плечо и перевел разговор на другую тему. Но зерно сомнения было посеяно. А дальше все покатилось по накатанной. Их встречи продолжались еще месяцев пять.
Это был симбиоз: он получал понимающую, шикарную женщину без претензий, она получала физическую разрядку и эстетическое удовольствие от нахождения рядом с таким экземпляром. Подруги крутили пальцем у виска: «Янка, ты чего? Он же откровенно пользуется твоей безотказностью!» Но Яна только отмахивалась. Она не чувствовала себя использованной, она чувствовала себя свободной исследовательницей, которая поставила эксперимент на махровом мачо и с интересом ждала развязки, не особо веря в чудесное перерождение.
И развязка наступила. Да еще какая! В начале декабря, когда город уже накрыло предновогодней суетой и гирляндами, Арсений позвал ее на ужин. Не куда попало, а в ресторан с белыми скатертями, официантами в перчатках и ценами, от которых сводило скулы. Яна сразу почуяла неладное, мужчины его типажа не водят девушек в такие рестораны, потому что это намек на романтику, а романтики он избегал как чумы. Она надела провокационно-красное платье, сделала агрессивный макияж и настроилась на какую-то игру, но была совершенно не готова к тому, что услышала.
Арсений был непривычно тихим, вдумчиво изучал меню вин, мял салфетку. Наконец, когда принесли закуски, он поднял на нее глаза, и во взгляде этом не было привычной наглости или похоти, а что-то новое и немного виноватое, что Яну сразу насторожило.
— Яна, я должен тебе кое-что сказать, и это, наверное, будет неожиданно, — начал он с придыханием, будто ему трудно дышать. — Мы с тобой отлично ладили, правда. То, что между нами было, это нечто. Но обстоятельства изменились.
— Арсений, давай без этой водевильной драматургии, — перебила она, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна жуткого предчувствия. — Ты встретил кого-то еще? Окей, бывает. Только не надо сейчас делать скорбное лицо, как на похоронах нашей несостоявшейся любви. Ее же не было.
— Ты не понимаешь, — он досадливо поморщился. — Это другое. Я встретил девушку, ее зовут Марина. И дело не в том, что она просто «еще одна». Яна, я не хочу ее обманывать. Врать ей, изворачиваться, вести двойную игру выше моих сил.
Яна поперхнулась вином. Она смотрела на человека, который с пеной у рта доказывал, что моногамия социальный конструкт для слабаков, который высмеивал парней, спрашивающих разрешения у жен, который называл преданность «пережитком буржуазной морали», и не верила своим ушам. Он произносил слова «я не хочу ее обманывать» с таким пафосом, будто ему вручают орден «За нравственность» из рук Патриарха.
— Погоди, дай переварить, — Яна даже выставила ладонь вперед, чтобы остановить поток его добродетели. — То есть ты, тот самый Арсений, который перебрал, давай называть вещи своими именами, коллекционировал айтишниц, моделей и дочек олигархов, сейчас говоришь мне о верности? О том, что ты не хочешь ее обманывать?
— Да, представь себе! — с вызовом ответил он, будто защищая свою новую святыню. — Я встретил человека, ради которого хочу быть другим! Марина не такая, как все. Она чистая, светлая, она верит в настоящие отношения и не приемлет вот этих вот грязных игр. Я не могу запятнать ее доверие. Это было бы подло по отношению к ней.
— Подло?! — Яна повысила голос, и люди за соседним столиком обернулись, но ей было плевать. — А по отношению ко мне, выходит, не подло? Ты мне пять месяцев втирал свою гнилую философию про свободных самцов, которые не терпят оков. Ты убеждал меня, что отношения для идиотов, ревность удел неудачников, что все мы просто животные, которым нужно снимать стресс! Я, дура, поверила, подстроилась, угробила кучу времени и нервов, чтобы соответствовать твоим «свободным» стандартам, а теперь выясняется, что все это было вранье? Пока тебе не подвернулась юная гимназистка с чистыми глазками и высокими моральными принципами, под которых ты решил срочно перелицеваться в праведника?
— Это не вранье! Это была моя правда на тот момент! Я действительно так думал, но человеку свойственно меняться! Неужели тебе не понять, что я хочу лучшей жизни? Что я устал от гонок и пустоты? Марина наполнила меня смыслом, а ты просто завидуешь, что это не ты стала той женщиной, которая меня изменила!
Вот тут Яну и накрыло окончательно. Потому что это была не ревность к самой Марине, плевать она на нее хотела. Дело было в чудовищной, циничной несправедливости происходящего. Этот ходок, этот профессиональный обольститель, который знал тысячу и один способ доставить удовольствие телу, но даже не задумывался о душе, теперь стоял перед ней в позе оскорбленного целомудрия, обвиняя ее в зависти! И самое противное было в том, что он не просто решил остепениться, он решил стать «верным парнем» только для того, чтобы соответствовать мифическому образу, который нарисовала ему эта Марина. Он не менялся изнутри, он просто примерял новую маску, чтобы получить доступ к телу и душе девушки из другого, «правильного» мира.
— Арсений, ты хоть сам слышишь, какой бред несешь? — процедила Яна сквозь зубы. — Ты не изменился, ты просто натянул на себя чужую личину. Ты всю жизнь проповедовал, что твое естество быть кобелем, и это было хотя бы честно. А сейчас ты становишься подкаблучником, который будет тайком бегать налево, потому что твоя «новая сущность» шита белыми нитками. И ты знаешь, что самое омерзительное? Ты преподносишь это как акт высочайшей добродетели по отношению к ней! «Я не хочу ее обманывать»! А меня, выходит, обманывать было этично? На мне можно было ставить свои грязные эксперименты, называя свободой?
— Ты ничего не понимаешь в любви, Яна! — вскричал он с такой искренней болью в голосе, что ей на секунду стало дурно от этого театра абсурда. — Ты пытаешься смешать с грязью наше с Мариной чистое и светлое чувство! Я не хочу больше грязи, понимаешь? Не хочу этих ночных звонков, разврата, случайных связей. Хочу строить дом, хочу, чтобы меня ждали, хочу нормальную семью!
— С чего ты взял, что ты на это способен? — Яна холодно прищурилась. — Ты же сам говорил, что в тебе нет гена верности, что это скучно, что тебе нужно разнообразие. Ты думаешь, это лечится влюбленностью? Ты через полгода взвоешь от тоски по тусовкам, по свободным связям, но при этом будешь врать своей «чистой и светлой», потому что признаться в этом — значит разрушить созданный тобою же миф. И будешь вспоминать меня, как хорошо мы понимали друг друга, но будет уже поздно.
Он молчал, тяжело дыша и глядя куда-то сквозь нее, словно ее слова были досадной помехой на его пути к сияющему будущему с Мариной. В этом молчании Яна увидела не осознание, а стену. Бетонную стену убежденности в своей новой правоте. Ему было наплевать на логику, на прошлое, на нее. У него появилась цель, и для ее достижения он с легкостью переписал свою историю, сделав себя героем романа, а ее досадным эпизодом эпохи «до».
— Дело не в том, что ты выбрал ее, пойми ты, примитивное существо, — Яна отодвинула тарелку и взяла сумочку, чувствуя, что ее тошнит от запаха его парфюма. — Боже упаси, я бы первая за тебя порадовалась, если бы увидела, что ты реально пересмотрел свои взгляды, что ты мучаешься, что тебе стыдно за прошлое. Но ты не мучаешься! Ты с гордо поднятой головой, без тени смущения, сообщаешь мне, что становишься порядочным только ради того, чтобы завоевать новую жертву! Вот что мерзко. Ты предал себя, свои принципы, какими бы дурацкими они ни были, просто чтобы влезть в новые штаны, только уже не «свободного художника», а «добропорядочного жениха». Это прости.туция духа, Арсений, а не эволюция личности!
— Замолчи! — рявкнул он, и его красивое лицо исказилось гневом. — Ты просто вульгарная, циничная баба, которая не способна оценить искренность порыва! Ты привыкла к грязи и тащишь в нее других. Между нами все кончено. Я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни и не смела напоминать о себе. Марина не должна знать о таких, как ты.
— О, об этом не беспокойся, — Яна встала. — Тайна твоей «чистоты» умрет во мне. Забавляйся. Только запомни одну вещь, новоявленный святой: ты не остался собой. Ты стал тем, кого сам всегда презирал — лживым приспособленцем, который меняет убеждения. И эта твоя верность не стоит и выеденного яйца, потому что она построена на фундаменте из грязи.
Она развернулась и пошла, цокая каблуками по мраморному полу. через несколько шагов обернулась, чтобы нанести финальный удар. Он так и сидел, красный, взъерошенный, сверкая глазами, и был в этот момент не брутальным красавцем, а просто растерянным мужиком, который сам не понял, в какой переплет попал.
— И вот еще что, — добавила она достаточно громко, чтобы слышали все посетители, — когда твоя чистая Марина выпьет из тебя все соки и покажет свой истинный характер, когда ты вспомнишь наши ночи и нашу свободу, не смей мне звонить. Потому что я, в отличие от тебя, знаю себе цену и не подбираю объедки, тем более, морально разложившиеся.
Выйдя на воздух, Яна закурила, жадно затягиваясь, и ее всю трясло от гнева и отвращения. Вдруг, неожиданно для самой себя, всхлипнула. Она оплакивала не потерю мужчины, потому что мужчины как такового и не было. Она оплакивала время и иллюзию искренности. Он ведь мог просто сказать: «Слушай, я встретил девушку, давай поставим на паузу». Это было бы понятно, хоть и по-свински. Но нет, ему надо было обставить свой уход как великий моральный подвиг, обвинить ее в том, что она олицетворение его грязного прошлого, от которого он так благородно отказывается.
Шло время.
Зима сменилась весной.
Яна с головой ушла в работу, взяла крупный проект — оформление загородного отеля в стиле лофт-эко, и почти выкинула из головы всю эту историю. Но сарафанное радио, это безжалостное оружие массового поражения, работало безотказно. Их общая знакомая, Лерка, которая была ходячим сборником сплетен, как-то за ужином выложила продолжение «Саги о праведном Арсении».
— Ой, Янка, прикинь, видела твоего бывшего красавчика, — прощебетала Лерка, уплетая салат. — Он теперь вообще не появляется на пати. Ходит с этой своей Мариной по строительным рынкам, выбирает плитку для ванной и обои в цветочек. Я их видела в гипермаркете, это умора. Он катил тележку, груженную какими-то кашпо, а она им командовала: «Арсюша, не это, это аляписто, поставь обратно!» Ты бы слышала, как она это говорила — «Арсюша»! И он, знаешь, такой притихший, глазки в пол, и побежал менять кашпо. Ни грамма от того прежнего мачо! Его новая девушка оказалась той еще штучкой, держит его в ежовых рукавицах. Он уже и про свободу не заикается.
— Да ну? — усмехнулась Яна, чувствуя, как внутри разливается злорадство пополам с жалостью. — Значит, свобода кончилась, не успев начаться?
— Какая там свобода! — Лерка замахала руками. — Он теперь как шелковый. Марина эта учительница младших классов, представляешь? Строгая, правильная, помешана на здоровом образе жизни и семейных ценностях. Слухи ходят, что она ему даже рацион расписала, исключила всю его любимую еду, заставила бросить его шумную компанию, и теперь он по вечерам смотрит с ней кулинарные шоу и готовится к свадьбе. Свадьба, Ян! Арсений женится! Кто бы мог подумать.
Яна представила эту картину: Арсений, который еще год назад в два часа ночи мог сорваться на байке за город, чтобы встречать рассвет с бутылкой шампанского, теперь покорно таскает за тележкой рулоны розовых обоев и вздрагивает от окрика «Арсюша». Это было настолько гротескно и настолько в духе его дурацкой судьбы, что она даже не выдержала и расхохоталась прямо в ресторане. Но смех быстро прошел, уступив место глубокому разочарованию.
Прошло еще полгода. Яна успешно завершила проект отеля, получила премию и собиралась в отпуск в Португалию. И вот однажды вечером, когда она паковала чемоданы, раздался звонок. Номер был незнакомый, но что-то екнуло внутри. Она ответила, и в трубке раздался тот самый голос, но какой-то потускневший, выдохшийся, будто из него выкачали весь кислород.
— Яна, привет. Не клади трубку, умоляю. Это я, Арсений.
Она молчала, взвешивая варианты: бросить трубку сейчас или все-таки досмотреть этот балаган до финального аккорда? Любопытство победило.
— Ну допустим. И что же заставило новоявленного праведника нарушить обет молчания? Проблемы с невестой? Обои отклеились?
— Яна, не надо, не язви, — в его голосе слышалась такая усталость, что даже ее непримиримое сердце дрогнуло. — Ты была права. Полностью, от первого до последнего слова. Я идиот. Я загнал себя в клетку и собственноручно закрыл дверцу. Марина… она чудовищна. Это не жизнь, это армия. У меня рацион, распорядок дня, запрет на просмотр некоторых каналов, она контролирует мои соцсети, и, Яна, она заставляет меня посещать курсы по керамике и йогу для пар! Я не могу больше, я взвою!
— Сочувствую, — сухо ответила Яна, присаживаясь на край кровати. — Но какое это имеет отношение ко мне? Ты получил то, что заслужил. Ты хотел «чистоты» и «настоящих отношений»? Ты их получил в полной мере. Оказывается, «настоящие отношения» — это не только розовые сопли, но и кашпо, и керамика, и контроль. Это и есть быт, от которого ты бежал. Ты же сам выбрал эту кабалу, назвав ее «высшим смыслом».
— Но я же не знал! Думал, это будет по-другому! Я думал, она будет мной восхищаться, а она меня переделывает, как пластилин! Я не могу так, я хочу обратно, хочу дышать, хочу к тебе, — зачастил он с интонациями капризного ребенка, у которого отобрали игрушку.
Вот тут Яна окончательно все поняла. Это был замкнутый круг его никчемной жизни. Когда ему надоело играть в свободного художника, он кинулся в омут с головой в образ «примерного мужа», даже не потрудившись узнать, а что это такое на самом деле. Столкнувшись с реальностью, где ты не просто получаешь уют и преданность, но и платишь за это огромной ценой свободы, он тут же захотел обратно, в прежний, безответственный мир. Идеальный потребитель, который не хочет отдавать, а хочет только брать.
— Арсений, я тебя сейчас, наверное, удивлю, но ты мне не нужен, — произнесла она ледяным тоном. — Я не комната психологической разгрузки, и не мать Тереза для заблудших бабников. Ты растоптал наши отношения, пусть и странные, назвав их грязью, вытер об меня ноги, объявив причиной своего грехопадения, и гордо ушел «в новую жизнь». Что же ты так быстро сдулся? Я ведь тебе прямо говорила тогда в ресторане: не смей мне звонить, когда твоя «святая» покажет зубы. И ты звонишь. У тебя нет ни гордости, ни ума.
— Яна, ну прости! Я был дурак, я запутался! Давай просто встретимся, как раньше, без обязательств. Я так скучаю по нашим встречам, по твоему смеху, по легкости! — в его голосе звучала неприкрытая мольба, но Яна слышала только сигнал тревоги, предупреждающий о повторной катастрофе.
— Без обязательств не получится, дорогой мой. Ты ищешь не меня, ты ищешь спасательный круг, чтобы сбежать от своего же выбора. Но я не умею и не хочу плавать в одном корыте с мужиком, который сначала плюет на свои принципы, а потом плюет на новую семью, прикрываясь «поиском легкости».
— Ты жестокая, бессердечная! — взорвался он. — Ты никогда не понимала высоких чувств! Ты только и можешь, что топтать и уничтожать!
— Зато последовательная, — парировала Яна, чувствуя, как спадает последнее напряжение. — Мои чувства, в отличие от твоих, не зависят от смены караула. И знаешь, что самое смешное? Ты опять не хочешь «обманывать». Тогда ты не хотел обманывать Марину, теперь ты не хочешь обманывать себя, тоскуя по свободе. Ты просто трус и потребитель, который меняет лозунги в зависимости от того, что у него чешется в данный момент. Катись к своей Марине и лепи свои горшки, Арсюша.
Она нажала отбой и, не дав себе ни секунды на сомнения, занесла номер в черный список. Бросив телефон на кровать, Яна подошла к зеркалу и увидела в отражении уверенную в себе женщину. Внутри больше ничего не кипело и не тошнило. Только холодная, чистая ясность. Вся эта драма с «перевоспитанием» гуляки была ей больше не смешна и не противна.
Арсений так и не понял главного: нельзя остаться собой, если тебя у самого себя никогда и не было. Был только скользкий тип, меняющий маски, пытающийся усидеть на двух стульях и называющий это громким словом «принципы». Его суть вечная ярмарка тщеславия, а Яна на этой ярмарке больше не торгует и ничего не покупает. Ее собственный мир был выстроен на куда более прочном фундаменте, и в нем не было места воскресшим призракам.
