Свекор мой считал каждый кусок. В буквальном смысле. Абсолютно все, вплоть до количества ложек с сахаром в чае, проходило через его учет.
«Р – ревизор» – каждый раз усмехалась я, глядя на его чудачества. Впрочем, чего уж там, он и в самом деле работал когда-то контролером-ревизором.
Привез его Леонид зимой из Буя. Квартира у нас в Костроме небольшая, но комнату для свекра выделили. Поселился он в моей бывшей мастерской. Пенсию, пришедшую ему на карту, он снял и положил на кухонный стол. Молча. Но в принципе все и так было понятно, и мне такой подход понравился.
Со мной свекор был отстраненно-холоден, но я надеялась, что со временем у нас как-нибудь все устаканится.
Не устаканилось.
С самого начала Григорий Петрович начал считать. Я режу хлеб, а он смотрит, сколько кусков я отрезала. Наливаю молоко, а он оценивает взглядом толщину струи. Покупаю хорошее масло для салата, он берет бутылку, вертит в руках, читает ценник.
– Деньги некуда девать? – каждый раз морщился он.
Попреки сыпались каждый день:
– Зачем курицу целую берешь, а не окорочка? Окорочка дешевле!
– Сметана зачем жирная такая? Вредно и дорого. Бери обычную.
– Яблоки для кого? У меня желудок больной, мне нельзя… Баловство одно!
Он не кричал и не скандалил. Он как бы ронял замечания, а мне от каждой его фразы было почти физически плохо.
Как-то я жарила рыбу. Григорий Петрович зашел, постоял за спиной и обронил:
– Зачем жаришь? Запекать надо, и полезнее, и дешевле выходит. Ленина мать всегда так делала.
Ленина мать уехала, когда мой будущий супруг еще в школу ходил. Григорий Петрович вырастил сына один и гордился этим. Однако Ленина мать незримо присутствовала всегда, как некий эталон.
Я промолчала. А после ужина, убирая со стола, поймала себя на том, что подсчитываю, сколько съел он, сколько муж и сколько я. Будто свекор заразил меня своим учетом, и теперь я тоже принялась все измерять, да отмерять.
И от этого мне стало как-то… муторно.
В субботу я вернулась с рынка и принялась раскладывать продукты по полкам. Григорий Петрович стоял в дверях кухни, засунув руки в карманы.
– Опять набрала тонну всего… – заворчал он. – Армию, что ли, кормить собралась?
Я поставила кефир на полку, закрыла холодильник и обернулась.
– Григорий Петрович, деньги на эти продукты я зарабатываю сама.
– Ой-ой-ой… – саркастически рассмеялся он. Фу-ты, ну-ты… Какие мы…
– Да, – я оставила его веселье без внимания, – каждый день. В своем магазине.
Он хмыкнул и ушел к телевизору. Леонид сидел в комнате, все слышал, но не стал говорить свое слово.
Вечером я столкнулась с соседкой Тамарой у подъезда. Та поинтересовалась, как там у меня дела со свекром.
– Нормально, – отозвалась я.
– Ой, Регин, ежели чего, ты только не терпи, – посоветовала она. – Старики, они такие, если сразу не осадишь, потом не остановишь.
Я только отмахнулась. Но ее слова запомнились.
Через месяц Григорий Петрович сменил тактику. Продукты считать не перестал, но вдобавок принялся оценивать мою стряпню. Началось со щей. Я варила их с квашеной капустой, с ребрышками, густые, какие Леня любит. Свекор попробовал ложку, отодвинул тарелку и поморщился.
– Пересолила. И капуста кислая. Мама твоя, – он повернулся к Леониду, – другие щи варила.
Леонид пожал плечами, ему было нормально. Григорий Петрович демонстративно поднялся и принялся варить пельмени из пачки.
А я сидела и думала: зачем с утра стояла у плиты, резала, пробовала, досаливала? И кто назначил свекра главным дегустатором на моей кухне?
Потом ему не понравились котлеты. Я делала их из смешанного фарша, с луком, с размоченным хлебом. Григорий Петрович ковырнул вилкой, откусил, прожевал, поморщился:
– Хлеба много. Экономишь на мясе?
Я сжала губы и промолчала. И Леонид промолчал. Мне в ту секунду показалось, что я сижу не за обеденным столом, а перед комиссией.
Все, что я готовила, шло через его суд: пирог «сухой», каша «жидкая», блины «толстые, мать Ленькина тонкие пекла»… А я ведь не повар, я флорист. Но кормить семью привыкла и кормила нормально. Просто Григорию Петровичу не нравилось абсолютно все, вот хоть ты тресни.
Однажды я приготовила мясо в глиняном горшочке. По кухне плыл тяжелый сытный запах. Григорий Петрович сел за стол, посмотрел в свой горшочек и уточнил:
– Это на какие деньги?
Не «вкусно», не «спасибо», просто: на какие деньги.
Я поставила свой горшочек на подставку и уперлась ладонями в столешницу.
– На мои, Григорий Петрович. Как и все остальное в этом холодильнике.
Он поджал губы, встал и ушел к себе. В тот вечер он не ужинал. Бойкотировал. А я еще долго стояла у кухонного окна и ждала, когда уйдет злость.
На работе рассказала о наших со свекром отношениях Наташе, помощнице. Та слушала молча, потом поинтересовалась:
– А муж-то что?
– Молчит.
– Ну, ясно все, – вздохнула она, – у меня свекровь была такая же. Попрекала ну каждым куском просто…
– Попрекала? – я сделала акцент на последнем слоге. – А потом что?
– Потом муж поставил ее на место при всех. Типа, хочешь со мной жить – уважай мою жену. И она замолчала.
– Леня так не скажет, – вздохнула я.
– А ты? Тебе кто мешает его урезонить?
Я не стала отвечать и принялась за работу. Но Наташин вопрос не выходил из головы. И правда, почему я жду, что кто-то скажет нужные слова за меня?
А через пару дней Леонид напомнил, что скоро его день рождения. Это означало, что мне предстояло снова готовить, снова накрывать на стол, снова подавать блюда – и все это под взглядом свекра.
День рождения Леонида мы всегда отмечали дома. В этот год ему исполнялось сорок, и стол получился богатый.
Григорий Петрович с утра сидел в своей комнате. Потом вышел, посмотрел на стол, провел ладонью по волосам и буркнул:
– Нагородила.
Начали подтягиваться гости. Григорий Петрович устроился с краю стола, руки в карманах, на еду не глядел. Гости ели и нахваливали, муж тоже был доволен. А вот на свекра, чье лицо при каждом добром слове в мой адрес все больше кривилось, было тошно смотреть.
А потом Григорий Петрович налил себе, выпил и проговорил, не обращаясь ни к кому, а в пространство:
– Стол, конечно, богатый. Интересно, на чьи деньги.
За столом стало тихо.
– Я в этом доме единственный, кто заработал право на хороший стол, – продолжил свекор, – всю жизнь, как-никак, на заводе оттарабахал. Токарь четвертого разряда. А тут цветочками торгуют и думают, что хозяева жизни.
Это было уже слишком.
– Григорий Петрович, – негромко начала я, – квартиру эту мы с Леней покупали вместе. Коммуналку платим вместе. Продукты покупаю я. Деньги мы с мужем зарабатываем честным трудом.
Свекор, привыкший к тому, что я молчу, смотрел на меня во все глаза. А я продолжила:
– Я ни разу вас ничем не попрекнула. Хотя вы находитесь на моей территории, но при этом почему-то качаете права. А вы попрекаете меня каждый божий день. Причем незаслуженно. Вот я и спрашиваю при всех: доколе, Григорий Петрович?
Григорий Петрович обвел взглядом стол. Поддержки он не нашел, молча встал, вышел из гостиной и закрыл за собой дверь.
Григорий Петрович никуда не уехал, остался жить у нас. Он не извинился передо мной ни тогда, ни после. Не в его характере, наверное. Но попреки прекратились. Первую неделю он обедал у себя в комнате. Потом стал выходить к нам. Садился на свое место, ел молча. Без язвительных комментариев, без оценок.
Иногда я замечала, что он смотрит на накрытый стол, и губы его беззвучно шевелятся. Привычка считать чужие куски никуда не делась, просто он больше свои выводы не озвучивал.
Григорий Петрович по-прежнему кладет пенсию на стол. Я готовлю на всех и покупаю продукты, какие считаю нужными. Он не возражает.
