Отец Николай приехал в апреле.
Автобус высадил его на пустой остановке — бетонная плита с покосившимся навесом. Дальше дороги не было, только грунтовка, разбитая лесовозами. Пришлось идти пешком — четыре километра через поле, потом перелеском, потом вдоль реки. Он нёс два чемодана: в одном — книги и облачение, в другом — тёплые вещи и еда на первое время.
Деревня открылась за поворотом: три десятка домов, почерневших от времени, покосившиеся заборы, пустые дворы. И над всем этим — остов церкви. Вернее, то, что от неё осталось.
Отец Николай остановился и долго смотрел.
Кирпичные стены ещё стояли, но крыши не было — рухнула, видно, лет двадцать назад. Оконные проёмы зияли пустотой. Внутри, если приглядеться, росла трава. Колокольня держалась чудом — накренилась, но не упала.
Он перекрестился и пошёл к дому, который ему выделили под жильё, — маленькой избе на окраине.
Первая служба состоялась через три дня.
Не в церкви — в той же избе. Отец Николай поставил икону Божией Матери, которую привёз с собой, зажёг лампаду и служил. Народу было одиннадцать человек. Восемь старух, две женщины помоложе и один мужик лет пятидесяти, который, кажется, забрёл случайно и теперь мялся в дверях, не зная, как уйти.
Старухи плакали. Не от умиления — от памяти. Они помнили церковь живой. Помнили, как венчались, как крестили детей, как отпевали родителей. И вот — сидят в тёмной избе, а там, на холме, стоит мёртвый храм.
После службы отец Николай вышел к ним.
— Матушки, — сказал он (хотя какие они были матушки — так, бабушки в платках). — Я хочу церковь восстановить.
Старухи переглянулись.
— Милый ты наш, — сказала самая старая, Дарья Ивановна. — Да кто ж её восстановит? Тут народу — тридцать душ. Мужиков — пять человек, и те на лесоповале с утра до ночи. Денег нет. Материалов нет. Дороги нет.
— А вера? — спросил отец Николай.
Дарья Ивановна помолчала.
— Вера-то есть. Только вера без рук — что душа без тела. Летает, а ничего не может.
— Значит, будут руки, — сказал отец Николай. — И вера будет с руками.
На следующий день он пришёл к церкви с лопатой.
Степан Егорыч, бывший бригадир совхоза, а ныне пенсионер, сидел на лавочке у своего дома и наблюдал. Ему было семьдесят два, он прошёл армию, стройотряды, поднятие целины и ещё много чего. В Бога не верил принципиально.
— Эй, батюшка! — крикнул он. — Ты чего это?
— Мусор буду разгребать, — ответил отец Николай.
— Так это ж не мусор. Это храм.
— Вот и начну с храма.
Степан Егорыч хмыкнул и зашёл в дом. Через минуту вышел с лопатой.
— Одну лопату сломаешь — другую дам, — сказал он. — А помогать не буду. Я коммунист.
— Бывший коммунист, — поправил отец Николай.
— Бывших коммунистов не бывает, — отрезал Степан Егорыч. — Как и бывших верующих, кстати.
Отец Николай промолчал.
Работа оказалась страшнее, чем он думал.
Внутри церкви был ад. Крыша обрушилась и похоронила под собой остатки иконостаса. Доски сгнили, кирпичи выкрошились, везде — битое стекло, птичий помёт, мусор от случайных ночёвок.
Кто-то когда-то жёг костёр прямо в алтарной части — так, на всякий случай, чтобы осквернить окончательно.
Отец Николай работал один. Два дня, три, неделю.
Выносил мусор вёдрами. Сгребал щебень. Собирал уцелевшие кирпичи и складывал в сторонку — пригодятся. Руки покрылись мозолями, ряса висела на заборе, а сам он ходил в старой телогрейке и резиновых сапогах.
Деревня смотрела. Степан Егорыч каждый день выходил на лавочку и наблюдал. Молча.
На восьмой день к церкви подошёл мальчик. Лет десяти, конопатый, в отцовской кепке. Постоял, посмотрел.
— Вам помочь, батюшка?
— Помоги, — сказал отец Николай. — Как зовут?
— Егорка.
— Ну, Егорка, бери ведро. Камни собирай, какие поднимешь.
Егорка взял ведро и начал собирать камни.
Через час к нему присоединился второй мальчик. Потом — третий. К вечеру у церкви работали пятеро деревенских ребятишек. Они таскали кирпичи, выносили щебень, носили воду.
А на следующее утро пришли две женщины. Без слов, без объяснений. Взяли тряпки и начали мыть уцелевшие стены.
Так началось.
К осени отец Николай расчистил внутреннее пространство. Стены укрепили — помогли мужики, те самые, что на лесоповале. Приехали в выходной, почесали в затылках, походили вокруг — и взялись за дело. Кто-то привёз доски, кто-то — цемент, кто-то — рубероид на первый слой крыши.
Денег не было, но отец Николай освоил гранты. Писал заявки по ночам при свете керосиновой лампы, отправлял из райцентра, куда ездил раз в месяц на автобусе. И — чудо — деньги приходили. Небольшие, но приходили.
Через год церковь уже стояла под временной крышей. Внутри было пусто и голо, но сухо. Отец Николай служил там каждое воскресенье. Народу прибавилось — уже не одиннадцать, а тридцать. А на Пасху пришло больше полусотни — приехали из соседних деревень, прослышали, что храм поднимается.
Степан Егорыч на службы не ходил. Но каждое утро выходил на лавочку и смотрел на церковь. Что-то менялось в его лице — но что именно, никто не мог понять.
На второй год началась кладка.
Нашёлся каменщик — дядя Коля, пенсионер, который когда-то работал на стройке в городе. Нашлись подсобники — те же мужики, которые уже втянулись и теперь приходили каждую субботу как на праздник. Кирпич привезли из райцентра — списанный со старого склада, но целый. Раствор месили вручную, в старом корыте.
— Красота, — сказал дядя Коля, отступая на шаг и глядя на выложенный угол. — Руки помнят.
— А душа? — спросил отец Николай.
— И душа, — неожиданно согласился дядя Коля. — Грехи замаливать надо, батюшка. У меня их — вагон.
— У всех вагон, — сказал отец Николай. — Главное — не количество. Главное — чтобы состав остановился.
Дядя Коля засмеялся.
Тем же летом случилось событие, о котором потом долго говорили.
Степан Егорыч пришёл.
Не на лавочку — а прямо к церкви. Постоял, посмотрел на кладку, на мужиков в растворе, на отца Николая в заляпанной глиной рясе.
— Кирпич у вас плохой, — сказал он. — Со старого склада — там пережжённый, крошится. Надо из соседнего района везти. Там печи для обжига правильные.
И ушёл.
А через три дня приехал грузовик с кирпичом. Степан Егорыч договорился с каким-то старым знакомым — бывшим снабженцем, который теперь держал строительный склад. И кирпич приехал. И не один кирпич — а заодно цемент, песок, доски.
Отец Николай подошёл к Степану Егорычу.
— Спасибо, Степан Егорыч.
— Да ладно, — буркнул тот. — Это я не тебе. Это матери моей. Её здесь крестили. И венчали. И отпевали. Она меня перед смертью просила: «Стёпа, если когда-нибудь церковь будут восстанавливать — помоги». Я тогда отмахнулся. А теперь вот…
Он не договорил. Махнул рукой и ушёл.
Третий год выдался трудным.
Деньги по грантам закончились. Новые заявки не проходили — кризис, сокращение программ. Работа встала. Мужики приходили по субботам, но без материалов что толку? Сидели на кирпичах, смотрели на стены и молчали.
— Батюшка, — сказал дядя Коля. — Мы свой кирпич сложили. А дальше — нужен лес на купол, нужен лист железа на кровлю, нужны мастера по иконостасу. Это большие деньги.
— Знаю, — ответил отец Николай.
Он поехал в город. Ходил по организациям, по кабинетам, по приёмным. Где-то обещали, где-то отказывали, где-то просто не открывали дверь. Вечерами он возвращался в свою избу, падал на кровать и смотрел в потолок.
— Господи, — шептал он. — Я же тебя прошу не для себя. Для них. Для этих людей, которые поверили. Не оставь.
И Господь не оставил.
Нашёлся человек — бывший житель этой деревни, уехавший в столицу ещё в восьмидесятых и сделавший там карьеру. Узнал от родни, что храм восстанавливают, и перевёл крупную сумму. Анонимно. Просто — деньги пришли, и всё.
Когда отец Николай узнал — он вышел к церкви один. Стоял долго. Плакал.
Никто этого не видел.
Четвёртый год был годом купола.
Приехали мастера из города. Ставили леса, поднимали стропила, крыли железом. Купол получился золотой — покрытие тонкое, но на солнце горело так, что видно было за три километра.
— Как свечка, — сказала Дарья Ивановна. — Господи, как свечка.
Вся деревня собралась смотреть, как на купол водружают крест. Даже Степан Егорыч пришёл. Стоял в стороне, ни с кем не разговаривал. Но когда крест встал на место и отец Николай начал молитву — Степан Егорыч снял кепку.
Первая за много лет. И может быть, первая в его жизни осознанная.
С этого дня Степан Егорыч начал приходить в церковь. Не на службу — пока ещё нет. Просто посидеть. Посмотреть. Подумать.
— Степан Егорыч, — сказал как-то отец Николай. — А вы бы хотели исповедаться?
— Я? — старик усмехнулся. — Да ты, батюшка, не выдержишь. У меня грехов на три жизни.
— А вы попробуйте. Может, я и выдержу.
Степан Егорыч долго молчал. Потом сказал:
— Приду. Но не сейчас. Дай срок.
— Сколько?
— Сколько надо.
Пятый год был годом иконостаса.
Нашлись резчики — двое братьев из соседнего района, староверы по рождению, но православные по вере. Долго не соглашались — говорили, что не церковные мастера, что у них разряд не тот, что, может, лучше городских позвать. Но отец Николай уговорил.
— Вы не для меня режьте, — сказал он. — Вы для этих людей. Для этой земли. Вы здесь родились, здесь и послужите.
Братья согласились. Работали полгода — вручную, без станков, как деды учили. Древесина — липа, привезённая из лесничества. Краски — натуральные, на яичной эмульсии. Каждый завиток, каждая складочка на одеянии — всё руками, всё с молитвой.
Иконы писал художник из райцентра. Не гений, не выпускник академии. Просто человек с хорошим вкусом и верой. Отец Николай нашёл его по объявлению — «реставрация и написание икон». Позвонил, поговорил, пригласил. Тот приехал, посмотрел на храм — и остался на три месяца.
— У вас тут тихо, — сказал он. — В городе шум, суета, заказы — глаза бы не глядели. А здесь — будто время остановилось. И дышится.
— Это не время остановилось, — ответил отец Николай. — Это вечность началась.
И вот наступил день освящения.
Август. Солнце. Народу — яблоку негде упасть. Приехали из райцентра, из соседних деревень, из города — бывшие жители, родня, все, кто помогал деньгами и молитвой. Приехал архиерей — служил торжественно, красиво, с хором.
Отец Николай стоял в алтаре и не верил своим глазам.
Пять лет. Пять лет из тридцати двух — он отдал этому храму. Приехал мальчишкой, двадцати семи лет от роду, с двумя чемоданами и верой, которая казалась безумием. А теперь — вот. Золотой купол. Резной иконостас. Своды, которые поют.
Храм ожил.
После службы был крестный ход. Шли вокруг церкви — батюшки, прихожане, дети с цветами. Дарья Ивановна, которой уже стукнуло восемьдесят пять, шла, опираясь на палочку, и плакала от счастья. Дядя Коля нёс хоругвь и шагал так, будто ему снова сорок. Егорка, тот самый конопатый мальчишка, — теперь уже пятнадцатилетний подросток — прислуживал в алтаре и старался не споткнуться.
А Степан Егорыч стоял у входа.
Когда крестный ход поравнялся с ним, отец Николай вышел из колонны. Подошёл к старику.
— Ну что, Степан Егорыч?
— Красиво, — сказал старик. — Я не думал, что доживу.
— А до исповеди?
Степан Егорыч помолчал. Потом кивнул.
— Завтра. Утром. Приду.
Он пришёл.
В семь утра, когда церковь ещё была пуста. Опустился на колени перед аналоем — тяжело, со скрипом в старых суставах. И заплакал.
Отец Николай накрыл его епитрахилью.
— Каюсь, Господу Богу, тебе, честной отче…
Старик говорил долго. Вспоминал всю жизнь — от юности до старости. Говорил, как разрушал церкви в шестидесятых, как смеялся над верующими, как гнал из партии тех, кто тайком крестил детей. Говорил, как пил, как бил жену, как бросил мать в старости. Говорил и говорил — будто плотину прорвало.
Отец Николай слушал. Не перебивал. Только слёзы текли по его щекам.
Когда Степан Егорыч закончил, отец Николай прочитал разрешительную молитву. И сказал:
— Встань, раб Божий Стефан. Господь простил тебя. Иди с миром.
Старик встал — и вдруг выпрямился. Будто сбросил с плеч то, что нёс семьдесят лет.
— Батюшка, — сказал он. — А можно я теперь… помогу? Ну, в храме. Прибираться там. Свечи расставлять.
— Можно.
Степан Егорыч кивнул, перекрестился — неумело, но старательно — и пошёл к выходу. На пороге обернулся.
— А ведь я тогда, пять лет назад, думал — ты дурак. Зачем тебе эта развалюха? Лучше бы в городе служил, в тёплом храме. А ты… ты здесь остался. И храм поднял. И меня поднял.
— Храм не я поднял, — ответил отец Николай. — Храм — все. Дарья Ивановна, дядя Коля, Егорка, мужики с лесоповала, тот анонимный жертвователь, резчики-братья, художник… Все.
— А меня, значит, тоже?
— И вас.
Степан Егорыч улыбнулся. И вышел на улицу.
Вечером отец Николай сидел на лавочке у храма — той самой, где когда-то сидел Степан Егорыч. Смотрел на закат, на золотой купол, на деревню, которая теперь казалась не чёрной и умирающей, а живой и светлой.
Подошла Дарья Ивановна.
— Устал, батюшка?
— Нет, — сказал он. — Счастлив.
— И я. Знаешь, я ведь не верила тогда. Когда ты сказал — «восстановим». Думала — молодой, горячий, перегорит. А ты не перегорел.
— Я бы не смог один. Вы все — вы и есть Церковь. Не стены. Люди.
Помолчали. Солнце село за горизонт. Над куполом зажглась первая звезда.
— Я теперь и умереть не страшно, — сказала Дарья Ивановна. — Отпоют по-человечески. В родном храме.
Отец Николай взял её за руку.
— Ещё поживём, Дарья Ивановна. Ещё много чего сделаем. Колокола повесим. Воскресную школу откроем. Дорогу до деревни хотя бы отсыплем — вот и паломники поедут.
— Дорогу? — Дарья Ивановна засмеялась. — Ну, это ты, батюшка, загнул. Дорогу нам ещё пятьдесят лет не видать.
— Увидите, — сказал он. — Вы же не верили про храм? А он стоит.
Дарья Ивановна посмотрела на купол, на крест, на небо. И ничего не ответила. Только улыбнулась.
А из храма, из открытых дверей, струился мягкий свет — лампады, свечи. И пахло ладаном, деревом, воском. И казалось, что весь мир сейчас — вот здесь, в этой маленькой деревне, у этой восстановленной церкви, где пять лет назад не было ничего, кроме битого кирпича и веры молодого священника.
