Юля, компот на тот край. И не садись пока, гости не все.
Юля переставила банку. Воскресенье, июль, дачный посёлок за Бердским шоссе, двадцать минут от города автобусом. Стол вынесли во двор, к стене недостроя: первый этаж у Галины Петровны жилой, а второй третий год стоял стропилами под чёрной плёнкой. Плёнку в мае порвало ветром, и с угла она свисала лохмотьями.
— Салат пересолен, — сказала свекровь, не пробуя. — Соль в конце кладут, не в начале.
— Хорошо, — сказала Юля.
Галина Петровна двадцать восемь лет отсидела в бухгалтерии райпо и разговаривала до сих пор так же: ровно, негромко, как человек, у которого всё сведено и подписано. За столом были свои. Младший сын Максим с женой Кристиной, соседка через улицу Нина Фёдоровна со своей банкой огурцов и бригадир Ринат — приехал за расчётом и остался.
— Тёма, мангал перенеси на ту сторону. Максиму дым в лицо.
Артём послушно взялся за мангал. Дым пошёл ровно на Юлю, но это уже никого не заинтересовало.
— Юля, тарелки. Не эти, глубокие. Глубокие в шкафу слева. И воду детям налей, я не успеваю.
Юля пошла в дом. Десять лет она ходила по этому маршруту: шкаф слева, стол, раковина. Первый год после свадьбы они с Артёмом жили тут, в проходной комнате, и она вставала в шесть, чтобы к семи ни её, ни её посуды в кухне не было.
Вернулась с тарелками. Мишка, старший, пересчитывал шампуры и докладывал вслух: одиннадцать. Даша тянула её за подол и требовала компот.
— Миша, по газону не бегай, — сказала свекровь. — Тут дом, а не двор.
— Он ребёнок.
— Дети растут, газон не отрастает.
Нина Фёдоровна одобрительно покивала и переставила свою банку поближе.
— Юлечка у нас в стоматологии, — сообщила ей свекровь. — На регистратуре. Талончики, бумажки. Работа не бей лежачего.
— Я администратор. Смена двенадцать часов, восемнадцать врачей и касса.
— Ну и славно. Сядь уже, ты меня утомила.
Юля села.
— Так вот, — Галина Петровна положила руки на клеёнку, как когда-то на служебный стол. — Мы всё решили. Продаёте свою, деньги вкладываете во второй этаж. Тут два с половиной миллиона нужно, я смету брала. К зиме отопление, к весне заедете.
Тихо стало в одном месте — там, где сидела Юля. Остальные жевали.
— Кто — мы? — спросила она.
— Что «кто»?
— Вы сказали «мы всё решили». Меня не спрашивали.
— Юля согласна, — быстро сказал Артём, не отрываясь от углей. — Что она, против семьи пойдёт?
— Артём.
— А чего? Мать права. Чего мы в двушке толкаемся, если тут места полно.
— В квартире доли детей, — сказала Юля. — По одной четвёртой у Миши и у Даши. Мы их выделили в прошлом году, когда закрыли ипотеку. Туда шёл материнский капитал. Шестьсот девяносто три тысячи.
— И что? — свекровь даже тон не сменила. — Опека — формальность. У меня Валентина в МФЦ сидит, я через неё узнавала. Заявление, справочка, и всё.
— Формальность, — повторила Юля.
— Именно. Бумаги — моя территория, тридцать лет на них. Не лезь туда, где не понимаешь.
Кристина встала и пошла мерить шагами недострой. Восемь туда, шесть обратно, каблуки по щебню.
— Тут спальня! — крикнула она оттуда. — А тут кабинет можно.
— Юль, — Максим отодвинул тарелку. — Вы в угловую не лезьте, ладно? Под угловой внизу мастерская, я станок ставлю, вибрация будет. Вам с детьми двух хватит.
— Мы ещё ничего не продали.
— Ну так продадите же.
Телефон свекрови заворчал на клеёнке. Она вытерла руки о фартук, ткнула в громкую и продолжила рвать зелень.
— Люся, я на громкой, руки в маринаде. Говори.
Сестра Люся из Искитима заговорила на весь двор. Спросила, как стройка.
— Да пойдёт теперь стройка, — сказала Галина Петровна. — На невесткины и поднимем. Двушка у них в Кировском, пятьдесят четыре метра, шесть двести дают. И чистая, без обременения.
— А сами они как же? — прогудела Люся.
— А куда денутся. Тёма при матери, дети при бабке.
Нина Фёдоровна отложила огурец.
— Галь, ты ж мне в мае говорила, что сами поднимаете. Своими.
— Я и говорю — сами. Семья же. Всё в семью.
Обе версии прозвучали за десять минут, и заметила это одна соседка.
— Мам, ты Максу путёвку взяла? — вспомнил Артём.
— Взяла. Белокуриха, десять дней, с Кристиной. Сто сорок отдала.
— И резина ещё, — добавил Максим с набитым ртом. — Спасибо, мам.
— Шестьдесят две тысячи, — уточнила свекровь. — Мальчику на трассу ездить, лысая была.
Юля положила вилку рядом с тарелкой. Двести тысяч на младшего нашлись в том самом июле, когда на второй этаж не хватало её шести двухсот.
— Галина Петровна. Вы сказали, на дом денег нет.
— На дом и нет. Дом — это два с половиной. А это ребёнку отдых.
Ребёнку в марте исполнилось тридцать три.
Юля пошла в летнюю кухню за хлебом. Хлеб лежал на второй полке, она знала. Свекровь стояла у стола спиной к двери, Максим — у окна, говорили негромко, как говорят, когда в двух метрах шумит стол.
— Мам, а ты уверена? Они вложатся, потом права качать начнут.
— Какие права. Дом на мне. И отпишу я его на тебя, в сентябре у нотариуса сделаем, я уже ходила, там теперь без нотариуса никак. А они пусть живут. Куда они с двумя-то денутся.
— А если Юлька упрётся?
— Юлька десять лет упирается, и всё как я сказала.
Юля взяла хлеб. Вышла. Положила в корзинку, села.
— Ты чего белая? — спросил Артём и, не дождавшись, отвернулся к мангалу.
— Ринат, ты кушай, — сказала свекровь. — Плёнку в среду закрою, двенадцатого пенсия придёт.
Ринат кивнул. Он весь вечер пил компот и считал что-то в телефоне.
— Галина Петровна, я по мансарде спрошу. Лестницу на левую сторону выносим, как вы рисовали?
— Потом, Ринат.
— Дак мне закупаться. — Он повернул экран к столу, буднично, как поворачивают накладную. — Вот же ваш листок, я сфотографировал, чтоб не потерять. Наверху две комнаты, обе подписаны «М.», и лестница под мастерскую. Я по нему и считал.
На фотографии был тетрадный лист в клетку, синей ручкой. Никаких других комнат на этаже не было. Ни одной.
Кристина вернулась из недостроя и сказала, что в угловой хорошо бы окно побольше.
— Всем места хватит, — Галина Петровна обвела стол глазами и сказала это в полный голос, для гостей. — Продавайте свою и вкладывайтесь в мой дом. Всем места хватит. Это я вам как мать говорю.
— В ваш дом, — сказала Юля.
— В мой. А чей он?
— Тогда объясните, где на этом листке мои дети.
— С нами будут. Юля, тебе-то что терять? За тобой никого. Ни матери, ни угла своего сроду не было. Тебя Тёма в люди вывел, а ты метры считаешь.
Юля поставила стакан Даши на клеёнку. Помолчала секунду. Мать умерла шесть лет назад, в феврале, и на похороны эта семья отправила Артёма одного, потому что у Максима был день рождения.
— Никого, — сказала она ровно. — Верно. Поэтому считаю сама.
— Вот и досчиталась.
— Мам, ну ты чего начала, — вяло сказал Артём.
— Я не начала. Я закрываю вопрос. В августе выставляете, в сентябре сделка.
— В сентябре вы отписываете дом Максиму, — сказала Юля.
Тишина получилась короткая и очень отчётливая.
— Кто тебе сказал?
— Вы. Двадцать минут назад, в летней кухне. У нотариуса, потому что теперь без нотариуса никак.
— Мам, ну ты же сама так и сказала, — обиженно вставил Максим. — Чего теперь-то? Дом на меня, ты сто раз говорила.
Он был единственным, на кого она за этим столом рассчитывала твёрдо.
— Максим.
— А что Максим? Я не выдумываю.
Галина Петровна сложила салфетку вдвое и положила её у тарелки.
— Дом мой. Хочу — отпишу, хочу — нет. Моё имущество, моё дело. Вас на улицу никто не гонит.
— Не гоните, — согласилась Юля. — Тогда послушайте, как это выглядит по бумагам. По вашей территории.
Она достала телефон, открыла приложение и повернула экран к столу. Выписка, четыре строки, две детские фамилии.
— В квартире четыре собственника. У Миши четверть, у Даши четверть. Продать её можно только с разрешения органа опеки. Разрешение дают в одном случае: когда детям одновременно выделяют равноценные доли в другом жилом помещении. Не «пустят пожить», не «своя же бабушка». Доли. У нотариуса. На них.
— Я и говорю — формальность.
— Дом оформлен на вас одну. По документам он объект незавершённого строительства: второй этаж под плёнкой, отопления нет. Это не жилое помещение, детские доли в нём не выделишь. А если бы и можно было — вы их выделять не собираетесь. Вы дом в сентябре дарите Максиму.
Ринат перестал считать.
— То есть вы предлагаете продать единственное жильё моих детей, а взамен прописать их в стройку, которая через месяц будет чужой. Опека такого не разрешит. Ни в августе, ни в сентябре, ни через год.
— У меня Валентина…
— Валентина принимает документы в окне МФЦ. Разрешение выдаёт отдел опеки района. Я туда звонила в пятницу, меня записали на понедельник.
Галина Петровна замолчала. Первой за столом — потому что первой поняла, что сведённое не сходится.
Нина Фёдоровна поднялась, сказала, что у неё вода на грядках, и унесла свою банку. Ринат встал следом и напомнил про остаток в среду.
А Артём сорвался.
— Ты чего добилась, а? — Он бросил щипцы на решётку. — Мать при людях опозорила. Ринат теперь по всему посёлку разнесёт. Из-за квадратных метров семью разваливаешь!
— Я разваливаю.
— А кто?! Я между вами десять лет как между двух огней. Меня кто спрашивал? Вы обе меня довели!
— Тёма, не кричи, — сказала свекровь. Голос был ровный и пустой.
Юля собрала детей, взяла сумку и пакет с Дашиными сандалиями. На автобус в шесть двадцать они успели. Артём остался у мангала: мангал требовал присутствия.
В отделе опеки в понедельник работал вентилятор, привязанный шнуром к ножке сейфа. Специалист, женщина лет пятидесяти в кофте с застёгнутым воротом, посмотрела выписку и свидетельства.
— Дом на бабушку, доли детям не выделяются, объект незавершённый, — перечислила она. — Скажу сразу, чтобы вы лето не тратили. Без наделения детей равноценными долями в другом жилом помещении разрешения не будет. Регистрация по месту жительства правом собственности не является. Точка.
— Спасибо.
— И расписок ни с кого не берите. Расписка тут не документ. — Она пододвинула вентилятор. — Ходят и ходят с этими расписками.
В среду свекровь позвонила сама. Впервые за десять лет назвала её по имени-отчеству.
— Юлия Сергеевна, приезжайте в субботу. Пирог поставлю с курагой, ваш любимый.
Пирог с курагой Юля не ела никогда. Его любил Артём.
В субботу пирог стоял нарезанный, и говорила Галина Петровна тихо, почти по-родственному.
— Мы не звери, мы всё уладим. Делаем так: квартиру продаёте, деньги детям на счета, как опека требует. Счета я вам помогу открыть, у меня в отделении все свои. А живёте у меня. Без бумаг, по-родственному.
— Со счетов детей до восемнадцати ничего не снять. Только с разрешения опеки и только на нужды ребёнка. На плёнку и лестницу его не дадут.
— Ну надо будет — договоримся. Я же вам добра. И, кстати, раз уж вместе жить: на отопление вы сразу занесите, тысяч триста, чтоб к холодам. У меня плёнка и лестница, я в этот год не потяну. И Мише в сентябре продлёнка с английским — вы уж сами, я на два хозяйства не разорвусь.
Полчаса назад у неё не было денег на достройку. Теперь она распределяла, кто сколько занесёт.
— Ясно, — сказала Юля.
Отнесла свою чашку в раковину, вернулась и надела Даше сандалии.
— Спасибо за пирог. Артём, ты с нами или остаёшься?
Артём посмотрел на мать, потом на неё, потом на пирог.
— Я тут… с плёнкой помогу. Ринат обещал подъехать.
Он выбрал тот вариант, где ничего не надо было решать. Это оказалось больнее летней кухни.
Заявление о расторжении брака Юля отнесла мировому судье двадцать девятого июля. Квартиру оценщик посчитал по шесть сто; четверть Артёма вышла в миллион пятьсот двадцать пять. Шестьсот пятьдесят у неё лежало на вкладе, девятьсот она взяла потребительским на пять лет — двадцать семь с половиной тысяч в месяц при её семидесяти восьми. Договор купли-продажи доли Артём подписал у нотариуса в сентябре и не торговался: деньги были живые, а решать опять ничего не пришлось. Исполнительный лист по алиментам она получила в октябре и отнесла приставам сама.
Прошло полгода.
Второй этаж так и стоит под плёнкой. Нина Фёдоровна лечится в той же клинике, где Юля сидит на смене, и рассказывает всё, пока ждёт анестезию. Дом Галина Петровна на Максима переоформила ещё в сентябре, как и собиралась. Отопление наверх не завели, лестницу Ринат не переносил: остаток ему в ту среду не отдали, и он больше не приезжает. Кристина сказала, что в недострой она рожать не поедет, и они с Максимом сняли квартиру в Академгородке.
Артём живёт у матери. В тридцать семь. Галина Петровна в шестьдесят два снова стирает его рабочие штаны из автосервиса и вешает во дворе, а Максим уже спрашивал у брата, когда тот подыщет себе съёмное: дом-то по документам его, и станок в мастерской он всё-таки поставил.
Артём позвонил в феврале. Не извинялся. Сказал, что потерял справку для сервиса, что у матери стирка строго по четвергам, и попросил перевести пять тысяч на бензин до получки.
Юля дослушала и положила трубку. Потом открыла банковское приложение и отключила автоплатёж на его номер — двести рублей в месяц, с позапрошлого года.
