Галина Сергеевна позвонила дочери в половине девятого утра и велела привезти рулетку.
— Зачем?
— Шкаф измерить. Твой Сергей обещал посмотреть, влезет ли новый к стене.
— Какой новый шкаф, мама?
— Приедешь — увидишь. Только сегодня. Я уже мастера вызвала.
Наталья отпросилась с работы на два часа и по дороге ругала себя за то, что снова не смогла отказать. После смерти Павла Михайловича мать звонила почти каждый день. То кран шумел, то в подвале пахло сыростью, то телевизор вдруг начинал показывать людей с зелёными лицами. Обычно выяснялось, что кран просто не был закрыт до конца, подвал проветривал сосед, а у телевизора отходил кабель.
Во дворе стоял фургон мебельного магазина. Двое мужчин вытаскивали узкие коробки.
— Куда? — спросил один.
Галина Сергеевна показала на окно бывшей Натальиной комнаты.
— Туда. Только осторожно, обои свежие.
Наталья вошла и остановилась на пороге. Из комнаты исчезли швейная машинка, коробки с пряжей и старый комод. Стены были выкрашены в светло-серый цвет. У окна стояла новая полуторная кровать, а на полу лежали детали второй.
— Зачем две? — спросила она.
— Одна вам с Сергеем, одна Кириллу, когда он приезжает.
— Нам с Сергеем на полуторной кровати?
— Эту поменяем на двуспальную, если тесно. Я сначала хотела понять, что помещается.
Мастер с карандашом за ухом ждал у стены. Наталья почувствовала себя свидетельницей разговора, который без неё шёл уже давно.
— Мама, мы не собираемся переезжать.
Галина Сергеевна посмотрела на мастера и поджала губы.
— Извините, Семён Ильич. Дайте нам пять минут.
Когда мужчины вышли, она закрыла дверь.
— Ты сама весной сказала: ближе к осени посмотрим.
— Я сказала, что посмотрим, как ты будешь себя чувствовать.
— Я чувствую себя одна. Дом большой, лестница крутая. Вам до работы отсюда на пятнадцать минут дольше, не на два часа.
— У нас квартира, у Сергея мастерская во дворе, Кирилл живёт в общежитии и приезжает раз в месяц. Зачем ему здесь отдельная кровать?
— Потому что это будет его дом тоже.
Мать села на край новой кровати. Пружины коротко скрипнули.
— Я решила так: если вы переедете ко мне и будете жить здесь, дом оставлю вам. Оформлю завещание на тебя. Не переедете — распоряжусь иначе.
Наталья сначала услышала только слово «иначе».
— Это условие?
— Это честное предложение. Я отдаю вам всё, что у меня есть, а вы не оставляете меня одну.
— Ты уже рассказала кому-то, что мы согласились?
— Тёте Любе сказала. И соседке. А что такого? Ты же не чужой человек.
Из коридора мастер спросил, можно ли заносить шкаф. Галина Сергеевна ответила, что можно.
Наталья отошла к окну. За яблоней виднелась крыша их старого сарая, на которой она в детстве сушила гербарий. Дом был просторным, крепким, с участком в десять соток. Если продать их двухкомнатную квартиру, можно было помочь Кириллу с первым жильём. Именно эта мысль пришла ей в голову первой, и оттого стало особенно неприятно.
— Я поговорю с Сергеем, — сказала она.
Мать заметно расслабилась.
— Вот и хорошо. Я знала, что ты поймёшь.
Наталья не сказала ни «да», ни «нет». Как и весной.
Чемодан под кроватью
Сергей выслушал её вечером, не выключая воду над раковиной. Потом вытер руки и спросил:
— Ты сама хочешь туда переехать?
— Не знаю. Ей действительно тяжело одной.
— Это не ответ.
— Дом всё равно когда-нибудь останется кому-то. Почему не нам?
— Потому что речь сейчас не о доме. Твоя мать хочет, чтобы мы заплатили жизнью по её распорядку. А ты пытаешься перевести это в квадратные метры.
Наталья раздражённо закрыла кран, который он оставил капать.
— Удобно рассуждать, когда это не твоя мать.
— Поэтому я и спрашиваю тебя, а не решаю за тебя.
Он ушёл в комнату. На подоконнике лежала запасная связка материнских ключей. Галина Сергеевна отдала её зимой, когда Павла Михайловича увезли в больницу. Наталья тогда приезжала кормить кота, привозила продукты, стирала постельное бельё. После похорон мать ни разу не попросила вернуть ключи.
На следующий день Наталья приехала после работы без звонка. В новой комнате уже стоял шкаф. Вторую кровать не собрали; коробки были сдвинуты к стене. Из-под первой торчал угол клетчатой ткани.
Наталья наклонилась и вытащила маленький чемодан. Коричневый, с жестяными защёлками. Семнадцать лет назад она складывала в него вещи Кирилла.
Тогда сыну было четыре. После развода Наталья приехала к матери в конце ноября, с температурой и двумя пакетами детской одежды. Павел Михайлович открыл дверь, увидел чемодан и ничего не сказал. Только убрал с вешалки своё пальто, словно освобождал место на одну ночь.
Первые три дня мать варила Кириллу манную кашу, стелила Наталье в бывшей детской и повторяла:
— Отдохни. Придёшь в себя — решим.
На четвёртый день Павел Михайлович начал ночевать на диване. Ему мешал Кирилл, который плакал после полуночи и звал отца. На седьмой он перестал завтракать дома. На десятый мать закрыла дверь кухни и сказала:
— Павел не подписывался жить с чужим ребёнком. Ты взрослая, Наташа. Я помогу с залогом за комнату, но здесь вы сможете побыть только до конца недели.
Наталья тогда спросила:
— А я тебе не родная?
Мать принялась вытирать уже чистый стол.
— Не заставляй меня выбирать.
Но выбор был сделан. В пятницу Наталья уложила в клетчатый чемодан колготки, свитер, машинку Кирилла и три детские книжки. Мать дала деньги за первый месяц в комнате с хозяйкой и попросила не говорить родственникам, что их выставил Павел.
Через два года они начали созваниваться по праздникам. Через пять — приезжать друг к другу на обед. Мать забирала Кирилла на каникулы, покупала ему куртки, однажды оплатила половину лечения. Ни разу они не вернулись к той неделе.
Теперь старый чемодан лежал под кроватью, которую мать приготовила для дочери.
— Нашла всё-таки, — сказала Галина Сергеевна от двери. — Я хотела выбросить, но рука не поднялась.
— Зачем ты его сюда положила?
— Не сюда. Он в комоде был, а комод вынесли. Я пока спрятала.
Наталья подняла чемодан на кровать. Защёлка открылась с первого раза. Внутри лежала только одна вещь — красная варежка Кирилла, давно ему малая.
— Ты помнишь, как мы уезжали?
Мать села рядом, но до чемодана не дотронулась.
— Помню.
— А сейчас хочешь, чтобы я вернулась.
— Сейчас всё по-другому.
— Да. Сейчас тебе нужно, чтобы кто-то жил рядом.
Галина Сергеевна резко поднялась.
— Значит, я корыстная? Дом вам предлагаю, всё готовлю, а я корыстная?
— Я этого не сказала.
— Но подумала. Вы все думаете, что я Павла выбрала, а теперь получила по заслугам.
Наталья закрыла чемодан.
— А разве не выбрала?
Мать вышла из комнаты. Через минуту в спальне стукнула дверца шкафа.
Та сторона кровати
Галина Сергеевна стояла возле двуспальной кровати и держала стопку мужских рубашек. После смерти Павла прошло восемь месяцев, но его подушка оставалась на месте. На тумбочке лежали часы с остановившейся секундной стрелкой.
— Я собиралась отдать вещи, — сказала мать. — Каждый понедельник собираюсь.
Она положила рубашки обратно.
— Ночью просыпаюсь и думаю, что он в ванной. Потом вижу: его сторона ровная. В этом доме всё звучит. Кот на кухне спрыгнет — я слышу. Ветка по крыше — слышу. А человека нет.
Наталья прислонилась к дверному косяку.
— Можно было просто сказать, что тебе страшно.
— Я говорила, что одной тяжело.
— Нет. Ты предлагала дом.
Мать разгладила покрывало на стороне Павла.
— А что я ещё могу тебе дать? Ты без меня выросла. Кирилл меня бабушкой по праздникам называет. Деньги вам не нужны. Дом нужен всем.
— Мне нужна была ты, когда я приехала с четырёхлетним ребёнком.
— Я знаю.
Наталья ждала продолжения. Объяснения, что Павел был болен, что она боялась второго развода, что в тесном доме всем было трудно. Эти фразы мать раньше говорила тёте Любе, и до Натальи они доходили пересказом.
Но Галина Сергеевна произнесла другое:
— Я тогда испугалась потерять мужа и решила, что дочь меня всё равно простит. Ты ведь моя. Я думала, родные обязаны прощать больше остальных.
— А теперь думаешь, что родные обязаны жить рядом.
— Наверное.
Мать села на свою половину кровати.
— Я не умею просить так, чтобы мне могли отказать.
Наталья посмотрела на неё и впервые увидела не властную женщину, которая расставила мебель за чужую семью, а человека, оставшегося в доме рядом с половиной пустой кровати. Жалость пришла сразу. Следом пришёл страх: жалость легко спутать с согласием, особенно когда за ней стоит дом.
— Я тоже была нечестна, — сказала она. — Весной я ответила «посмотрим», хотя уже знала, что Сергей не хочет переезжать. И я не хотела. Просто боялась, что ты обидишься и перепишешь дом.
Мать подняла глаза.
— Значит, о доме всё-таки думала.
— Думала. Даже сегодня посчитала, сколько можно дать Кириллу после продажи квартиры. Поэтому мне и нужно сейчас сказать правду, пока мы обе не сделали вид, что это любовь.
— И какая правда?
— Мы не переедем.
Галина Сергеевна отвернулась к окну.
— Тогда я найду, кому оставить дом.
— Это твоё право.
— Легко тебе говорить.
— Нет, мама. Не легко.
Наталья достала из сумки запасные ключи и положила на тумбочку рядом с остановившимися часами.
— Зачем ключи?
— Чтобы ты не принимала мои приезды за начало переезда. Если понадобится помощь — позвони. В воскресенье мы приедем на обед. Но вечером вернёмся домой.
— А если я не позову?
— Тогда не приедем.
Мать молчала долго. Наталья взяла с кровати чемодан.
— Оставь, — сказала Галина Сергеевна. — Это моё.
— Варежка Кирилла тоже?
— Всё, что я не выбросила, моё.
В её голосе снова появилась привычная твёрдость. Наталья поставила чемодан на пол.
До воскресенья
У калитки Наталью догнал мебельный мастер. Он держал лист заказа.
— Извините, а вторую кровать всё-таки собирать? Ваша мама сказала дождаться вас.
Наталья посмотрела на окно. За стеклом мать стояла в спальне и держала в руках связку ключей.
— Спросите у хозяйки дома.
Она села в машину. Телефон лежал на соседнем сиденье. Хотелось сразу позвонить Сергею и сказать, что всё решено, но слово «решено» не подходило. Дом остался у матери. Обида осталась у Натальи. Страх остался у них обеих.
Галина Сергеевна позвонила, когда дочь уже выезжала на шоссе.
— Ты чемодан оставила.
— Ты сама попросила.
— Я не про это. В воскресенье вы во сколько будете?
Наталья крепче взяла руль.
— К двум. Сергей испечёт пирог.
— Кирилл приедет?
— Я спрошу. Решит сам.
Мать вздохнула.
— Хорошо. Тогда до воскресенья.
— До воскресенья, мама.
Наталья завершила вызов. В зеркале заднего вида дом становился меньше, но не исчезал. Впервые мать позвала её без обещания оставить этот дом взамен.
