Этот дневник, написанный изначально на немецком языке, был обнаружен в архивах одного из провинциальных краеведческих музеев Свердловской области. Не спрашивайте, как я туда попал и чего мне стоило его раздобыть, не являясь ни музейным работником, ни историком. Ладно, признаюсь, я его украл. Но, судя по тому, что за все прошедшие годы им никто ни разу не заинтересовался, вряд ли это станет большой потерей для владельцев. Сохранился он, на удивление хорошо для документа, которому почти сто восемьдесят лет. Однако некоторые фрагменты всё равно были утрачены. Автор дневника, некий Карл Альтмайер, был одним из немецких горных специалистов, работавших в то время на Урале. Публикую вольный перевод уцелевых отрывков и очень надеюсь, что этот текст не более чем художественный вымысел плохо разбирающегося в наших реалиях иностранца с богатой фантазией. Потому что в противном случае пришлось бы предположить существование весьма пугающих вещей, особенно учитывая, что они могут быть прямо у нас под ногами.
Сегодня прошёл ровно год с тех пор, как я прибыл в Екатеринбург. Отмечая это событие в одиночестве за бокалом великолепного рейнского Штайнбергера, живо вызывающего во мне ностальгические чувства о покинутой родине, я принял решение вернуться к сочинению путевых заметок, что начал вести ещё по выезде из Вестфалии, но к своему стыду совсем забросил в последнее время, погрузившись в рутину. Работы поначалу и в самом деле было очень много, но сейчас я уже в достаточной степени привёл все дела в порядок, чтобы иметь возможность выделить свободные часы для ведения не только научных и бюрократических, но и личных записей. Кто знает, может быть, вернувшись домой, я напишу целую книгу о своём путешествии по холодной, мрачной и неприветливой, но полной удивительных вещей России, такой непонятной, в то же время чем-то неуловимо похожей на мои родные германские земли.
Я уже довольно неплохо говорю по-русски. Здесь тоже довольно многие владеют немецкой речью. Благо, мои земляки начали селиться в этих краях ещё в начале прошлого столетия. У русских давно и активно развивается горная промышленность, но своих людей с нужным образованием им по-прежнему не хватает, поэтому они охотно берут на работу иноземцев и платят хорошие деньги. Мой наниматель, имени которого я упоминать не буду и назову просто Герром Д., поскольку он очень богатый и влиятельный человек, имеющий, по слухам, связи с самим императором Николаем, назначил мне такое жалование, что за несколько лет здесь я заработаю достаточно, чтобы безбедно жить до глубокой старости и спокойно заниматься собственными исследованиями, не беспокоясь о том, что завтра будет нечем платить за крышу над головой. Если, конечно, не позволять себе излишеств. Но это мне не грозит, поскольку я, как истинный учёный, всегда был аскетичен в быту. Впрочем, во время моего пребывания здесь об аске речь не идёт. Герр Д. предоставил в моё полное распоряжение двухэтажный особняк с прислугой, показавшийся настоящим дворцом в сравнении с той коморкой, в которой мне приходилось ютиться в Дюссельдорфе.
В нём я и живу, и работаю. Вопреки ожиданиям, выезжать куда-либо приходится достаточно редко. В основном я просто изучаю образцы горных пород и составляю описи, не выходя из своего кабинета. Необходимость лично ехать к местам добычи руд, до которых порой нужно трястись в повозке добрых полтора десятка немецких миль — сотню здешних вёрст, а затем вместе с рабочими спускаться в тёмные душные штольни — до сих пор возникала лишь несколько раз. К тому же, это были действительно особые случаи, заслуживающие пристального внимания. По пустякам меня не беспокоят. В целом же здесь ко мне относятся как к важному начальству и называют барином. Несмотря на то, что я не благородного сословия и по сути такой же наёмный служащий, как какой-нибудь мелкий чиновник в заводской управе. Поначалу я чувствовал себя довольно неловко из-за этого, но со временем привык, тем более, что ответственности на мне лежит действительно немало, и одна ошибка в моих расчётах может привести к огромным убыткам.
Сам город невелик, но стремительно разрастается и богатеет за счёт горного дела и металлургии. Он находится в военном управлении. В нём действуют суровые, едва ли не казарменные порядки. Провинившихся публично порют и вешают на площади. Повсюду солдаты. Хотя никаких боевых столкновений в этих местах не было уже больше полувека. И все окрестные народы давно являются подданными российской короны. Однако, несмотря на это, люди здесь не бедствуют. Даже крестьяне из ближайших деревень ходят в кожаных сапогах, а не в той ужасной обуви из древесной коры, что носят в нищих губерниях Центральной России, через которые мне доводилось проезжать по пути. Большинство жителей следует православному вероучению. Но есть и магометане, и католики, и мои единоверцы, лютеране. А где-то в лесах, на северо-востоке, до сих пор ещё обитают дикари-язычники, которых зовут вогулами. Есть ещё так называемые раскольники и староверы. О них говорят неохотно, словно опасаясь чего-то. Власти их тоже недолюбливают и даже преследуют. Но в то же время ходят слухи, что самые богатые купеческие семейства — выходцы из их кругов, из тайного села Шарташ, расположившегося на берегах одноимённого озера, где, по словам одного офицера из здешнего гарнизона, с которым мне как-то доводилось иметь разговор, живут сплошь еретики и колдуны, исповедующие незнамо какую шартажскую веру. В колдунов я не верю, но и того офицера, впрочем, тоже не виню. Что поделать? Людям свойственно бояться неизвестного. Что ж, на этом сегодня, пожалуй, закончу, потому что вино уже ударило в голову, и меня клонит в сон. А завтра предстоит ещё много дел. В будущем постараюсь сделать записи чаще.
Сегодня приезжал Савва Терентьев, екатеринбургский купец, с которым мы приятельствуем вот уже несколько месяцев, сошедшись на почве общего интереса к древней истории. При знакомстве меня представили ему как минералога, и мы поначалу лишь обменялись парой любезностей в рамках обыкновенной светской беседы. Но, узнав, что я обучался в университете в Баден-Вюртемберге и имею также историческое и археологическое образование, Савва проявил живейшее любопытство. Как оказалось, он тоже чрезвычайно увлечён этими науками. С тех пор мы провели немало времени у камина, то в моём доме, то в его, обсуждая причины поражения Карфагена в войне с Римом, сочинение Платона о мифической Атлантиде или мрачную египетскую Книгу мёртвых, с переводом которой за авторством Карла Рихарда Лепсиуса я имел возможность ознакомиться перед самым моим отбытием в Россию. Савва свободно говорит по-немецки, являясь прекрасным собеседником. И единственное, что меня несколько печалит, это то, что он не разделяет моей любви к хорошим германским и французским винам. Да и вообще совершенно не пьёт хмельных напитков, предпочитая местный чай с какими-то травами, отвратительными и горькими на мой вкус. Это удивительно для русского, но, как говорится, каждому своё.
Вообще для человека, который зарабатывает на жизнь торговлей железом и пушниной, притом зарабатывает весьма успешно, он необычайно эрудирован в тех вещах, которые, казалось бы, не имеют ни малейшего отношения к его деятельности. Кроме того, он обладает обширной библиотекой на нескольких языках, включающей в себя, в том числе, и очень редкие даже в Европе издания. Например, в коллекции Саввы есть экземпляр «Невыразимых культов» профессора фон Юнста, знаменитого исследователя первобытных религий, на лекции которого в Дюссельдорфе мне довелось побывать незадолго до его трагической гибели. Я сделал себе заметку когда-нибудь попросить у нового приятеля эту книгу, чтобы сделать с неё копию. Тот мизерный тираж, которым она была напечатана, буквально сразу разошёлся по рукам многочисленных любителей тайных наук, и раздобыть оригинал теперь уже вряд ли представится возможным.
В сегодняшней беседе я посетовал Савве на то, что моя нынешняя работа над оценкой уральских руд на предмет выгодности их добычи оставляет слишком мало свободного времени для удовлетворения моей страсти к древностям, а также на то, что здесь, в этом глухом краю лесов, болот и каменоломен, археологу изучать совершенно нечего. Разве что искать следы примитивных стоянок дикарей, где вряд ли обнаружится что-то интереснее кремнёвых наконечников стрел и грубых наскальных каракулей. Мой товарищ усмехнулся в ответ, прихлёбывая своё терпко пахнущее чайное варево, приготовлению которого он уже успел обучить кухарку, и заявил, что история этих земель на самом деле куда глубже и старее, чем принято считать в учёных кругах. Он сказал, что в окрестностях реки Сеть, на которой построен Екатеринбург, и соседнего Шарташского озера, что среди здешних башкир до сих пор считается проклятым и запретным для посещения, жили люди и стояли городища задолго до того, как в Египте были возведены первые пирамиды.
Причём люди эти, по его словам, отнюдь не были полудикими охотниками в шкурах, недалеко ушедшими в своём развитии от зверей, которых добывали. Им якобы была ведома и металлургия, и изящные искусства, и даже астрономия, в изучении которой они преуспели, несмотря на отсутствие наблюдательных приборов, и знали далёкие звёзды не хуже, чем свою родную тайгу. Я закономерно усомнился в его словах, не подкреплённых никакими вещественными источниками, идущих вразрез со всей европейской исторической наукой. У нас даже разыгралась небольшая перепалка, не перешедшая, к счастью, в серьёзную ссору. Но так или иначе, моё неверие задело Савву. Он клятвенно пообещал предоставить доказательства, увидев которые я переменю своё мнение и признаю его правоту. На этом мы распрощались. Обыкновенно спокойный и невозмутимый купец был крайне возбуждён и упрекал меня в косности взглядов, кою я никак не могу за собой признать. Остаётся лишь надеяться, что сей неприятный эпизод не помешает нашей дальнейшей дружбе, поскольку больше ни с кем здесь, кроме него, близких отношений у меня не сложилось. Я очень ценю этого человека.
От Саввы нет вестей уже неделю. Я начинаю тревожиться, что приятель и в самом деле держит на меня обиду. Однако сейчас не до беспокойных измышлений. Утром прибыл гонец от Герра Рогачёва, начальника Думчатой шахты, с новыми образцами руд и минералов прямиком из штолен. Мне следует как можно скорее изучить их и написать отчёт для Герра Д., потому что эта шахта очень важна для него и в последнее время только она одна и занимает умы большинства его служащих. И то сказать, Думчатая действительно очень перспективна и имеет все шансы в будущем превзойти даже сам Гумёшевский рудник. Я не буду вдаваться в подробности относительно составов пород, но скажу, что когда Герр Д. ознакомился с моими предыдущими исследованиями по ней, то отдал распоряжение вложить в её разработку втрое больше средств, чем планировалось ранее. Есть только одна проблема. То, что интересует моего нанимателя, залегает очень глубоко в толще горы, и добраться туда не так-то просто. Рабочие прорубили тоннели уже так далеко вниз, что мне становится не по себе при мысли о том, какие чудовищные массивы камня нависают над их головами. Сам я спускался туда лишь однажды и прошёл относительно небольшой участок. Но и этого хватило, чтобы не только понять умом, но и буквально всем нутром почувствовать, насколько это циклопическое подземное сооружение превосходит все другие шахты, где мне доводилось бывать. А повидал я их немало, что здесь, что в Европе.
Передавая образцы, посланник рассказал мне, в числе прочего, и свежие новости из Думчатой. Западный тоннель ещё больше углубили, а в северо-восточном произошёл небольшой обвал. Обошлось без погибших, но своды требуют укреплять, поэтому работы там временно прекращены. Кроме того, приключилась досадная неприятность с работниками-крепостными. Двое из них впали в безумство и при выходе из штольни набросились на надзирателя. Судя по всему, они пребывали в состоянии глубокой истерии, потому как во время нападения выкрикивали бессвязные речи про некую Горную Хозяйку, которая якобы вышла прямо из скалы и велела им всем убраться. В итоге надзиратель получил увечья, а бедолаг пришлось застрелить. Я высказал предположение, что, возможно, где-то в подземелье выделяются ядовитые газы, вдыхание которых и свело несчастных с ума. Если так, то это может создать существенные проблемы, и необходимо выяснить, на каком участке работали погибшие, и провести там инспекцию. Скорее всего, Герр Рогачёв и сам до этого додумался, но всё равно на всякий случай стоит упомянуть об этом в ближайшем отчёте, к работе над которым мне сейчас пора приступать.
Савва наконец-то вновь нанёс мне визит. Я с облегчением удостоверился, что никаких разногласий между нами нет, и случившаяся размолвка никак не повлияла на нашу дружбу. Однако купец не забыл об уговоре и представил моему вниманию поистине удивительные вещи. Казалось, он платит крестьянам за то, чтобы они приносили ему небольшие старинные предметы, если таковые им где-либо попадутся. В основном, конечно, неграмотные мужики притаскивают всякий бесполезный хлам или нарочно придумывают хитрые легенды о происхождении той или иной находки, чтобы продать её подороже. Однажды, например, они пытались выдать ржавый обломок драгунской сабли за оружие самого Ермака. Но порой им попадается что-то по-настоящему любопытное, и часть своей коллекции именно таких редкостей Савва и привёз ко мне в дом.
В основном это были плоские бронзовые и медные фигурки величиной от двух до десяти дюймов, грубоватые, зачастую схематичные, но в то же время не лишённые определённого архаичного изящества. Методикой исполнения они напоминали золотые статуэтки скифов или наши германские украшения эпохи викингов, хотя и существенно отличались от них по стилю. Я вынужден был признать, что искусство древних уральских кузнецов и литейщиков оказалось куда выше ожидаемого уровня первобытных племён, и эти изделия вполне могли бы найти себе место в европейских музеях. Но вот те же сюжеты, которые они изображали, искажённые, непропорциональные силуэты полулюдей со звериными и птичьими головами, коих у них порой было сразу несколько. Причём те не всегда находились на положенном месте, а могли вырастать, к примеру, из груди, или вторая голова росла прямо из первой. Жуткие гибриды, напоминающие одновременно медведей и гиппопотамов, если бы те имели рога, как у буйволов, или же звероподобных ящеров с ногами и рыбьими плавниками, свернувшимися в кольцо и пожирающих собственные хвосты на манер греческого уробороса. Наездники с бесстрастными жабьими личинами верхом на тех же ящерах, только теперь стоящих на четырёх конечностях и имеющих что-то наподобие слоновьих бивней. Сросшиеся близнецы с огромными гидроцефальными черепами и торчащими из грудной клетки рёбрами скелета. Много ещё ужасных образов таили в себе эти фигуры. И чем дольше я в них всматривался, тем больше подмечал противоестественных деталей. Словно бы тот, давно умерший мастер забытой эпохи, что сотворил их, находился в тяжёлом лаудановом бреду.
Разумеется, увидев перед собой свидетельство существования развитой культуры в таких местах, где, согласно единодушному мнению моих коллег-учёных, в древние времена бродили лишь волки да лисицы, я не мог не задуматься о том, кто является создателем этих вещей, когда жили эти люди, как они выглядели и на каком языке говорили. В ответ на обрушенный мною на Савву град вопросов приятель поведал мне легенду, издавна бытующую в здешних краях. Согласно ей, давным-давно, задолго до появления на Урале не только русских, но и всех других ныне здравствующих народностей, в этих землях жило некое племя, которое называли чудью или дивьими людьми. Это был могучий народ. Они владели искусством колдовства, могли становиться невидимыми, путешествовать по небу и под землёй, а ещё обладали несметным богатством, потому что им были ведомы все недра гор и скрывающееся в них золото. Но потом, когда пришли московиты и принесли с собой православную веру, эти дивьи люди убоялись креста и предпочли не вступать в противоборство с чужаками, а скрылись от них в глубинах гор. С помощью чародейства открыли они в камне врата и после затворили их за собой, навеки уйдя во мрак подземелий, где обитают и сейчас. И только оставшиеся после них железяки с чудными личинами, которые время от времени находят среди скал и по сей день, напоминают о том, что когда-то это таинственное племя правило всеми окрестностями на сотни вёрст вокруг.
Всё это, конечно, звучит как красивая сказка, но ведь и в античных мифах повсюду волшебство и вмешательство олимпийских богов. А между тем мы знаем, что многие из них основаны на реальных исторических событиях. Может быть, и здесь народная память сохранила таким образом крупицы знаний о далёком прошлом. Кто знает, какие открытия удалось бы сделать, снарядив сюда полноценную археологическую экспедицию? На прощание Савва подарил мне один из своих наименее устрашающих экспонатов — бронзовую фигурку птицы, отдалённо напоминающую перевёрнутую германскую руну Альгис. У неё широкая плоская голова с крючковатым клювом, тень от которого в неровном свете канделябров падает так, что кажется, будто существо улыбается зловещей глумливой ухмылкой. Ниже идут узкие опущенные крылья, изогнутые дугой, с выступающими то ли перьями, то ли когтями. Потом столь же узкое, вытянутое по вертикали тело и лопатообразный хвост с продольными насечками. Купец сказал, что эта птица вместе с несколькими другими похожими была найдена в окрестностях Шарташа, в месте, где груды огромных приплюснутых камней сложены друг на друга пирамидами, образуя очертания скальной крепости. Там, по его словам, у дивьих людей было святилище, где они молились своим нечестивым божествам и приносили им жертвы. А среди шартажских староверов до сих пор ходит поверье, что именно у этих скал язычники и ушли в землю много столетий назад. Я запру фигурку в ящик своего стола подальше от любопытных глаз, чтобы среди суеверных слуг не поползли слухи, будто я чернокнижник или франкмасон. Того, что я немец, им уже достаточно, чтобы сочинять обо мне всякие небылицы. Так что не стоит давать этим русским дополнительную пищу для домыслов.
Вот уже несколько ночей плохо сплю, просыпаюсь от каждого шороха. Мне думается, что виной всему моё богатое воображение и то впечатление, которое произвела на меня коллекция Саввы. Потому что во сне мне постоянно видятся кошмары с участием образов, запечатлённых в его железных идолах. Меня преследуют рогатые человекоподобные колоссы и трёхголовые великаны в остроконечных шапках. С неба на меня пикируют огромные коршуны и филины с медными клювами, когтями и почему-то эрегированными фалосами величиною с хорошую булаву, а за ноги кусают склизкие чешуйчатые ящеры. И главное над ними — черноволосая женщина в платье цвета малахита и с золотой маской вместо лица, в утробе которой каким-то непостижимым образом сквозь одежду и плоть видно нерождённое дитя, а у того в утробе — ещё одно. Перед сном я вынимаю из ящика подаренную мне птичью фигуру и подолгу рассматриваю её, осторожно касаясь кончиками пальцев широковатых граней бронзового оперения. Она будто гипнотизирует меня.
И несмотря на всю простоту и примитивность её облика, в ней есть что-то, что заставляет чувствовать какую-то мистическую дрожь, будто я больше не цивилизованный человек и выходец из передовых научных кругов Европы, а дикий туземец в экзальтированном трепете, взирающий на изображение своего племенного тотема и ожидающий от него вознаграждения или кары. Подобные ощущения я испытывал разве только в египетском собрании короля Фридриха Вильгельма в Манбеже, глядя на жуткие мумии, извлечённые из-под сводов тысячелетних пирамид. Пожалуй, сегодня пошлю приставленного ко мне в услужении крепостного Пахома за здешним доктором. Хотя я и не уверен в качестве медицины в этом горном городе, но, может быть, он даст мне хоть какие-то пилюли от инсомнии, потому что работы прибавляется, а в таком беспокойном состоянии я чрезвычайно тревожусь совершить промах в расчётах и подвести моего патрона. Гонец при своём предыдущем визите намекнул, что, возможно, меня вскоре вызовут лично проинспектировать Думчатую шахту, а это долгая дорога и не менее долгий спуск в тёмные подземные катакомбы, помимо, грозящие обрушением сводов или выходом опасных испарений, подобных тем, что недавно свели с ума злосчастных рудокопов. Поэтому нужно быть в хорошей форме.
Два часа назад я вернулся из поездки в Думчатую и пребываю в чрезвычайном смятении. Мне необходимо успокоиться и привести свой мечущийся разум в порядок. И в этом, я надеюсь, мне поможет подробное изложение на бумаге событий прошедших дней. Также чарка-другая крепкой русской водки, за которой я отправил Пахома в трактир, потому что привычного рейнского вина, подозреваю, для этого будет недостаточно. Покуда он ходит, начну записывать. Итак, в прошлую субботу ко мне явился гонец и передал срочное послание от Герра Рогачёва. В нём сообщалось, что мне надлежит немедля прибыть в годовое, где располагается Думчатая шахта, и встретиться там с Герром Д. лично. Больше никаких подробностей начальник рудника не привёл, но и так было ясно, что произошло что-то важное, раз сам владелец изрядной доли уральских горных месторождений намеревается собственной персоной посетить одно из них. Я был заранее готов к тому, что такое распоряжение мне в скором времени поступит, поэтому мои вещи были уже собраны, и, не откладывая дела в долгий ящик, я немедля приказал заложить повозку, взяв с собой Пахома в качестве кучера. Ехали долго, с ночёвкой на постоялом дворе, потому что из-за размытых дождями дорог колёса местами едва ли не по ось утопали в грязи и лошади тащились с черепашьей скоростью, так что на месте мы оказались лишь в воскресенье.
На руднике меня уже ожидал Рогачёв с двумя помощниками. Он выглядел крайне взволнованным и даже заикался, что было весьма странно наблюдать у этого жёсткого и властного мужчины, железной рукой державшего в повиновении сотни работников, многие из которых являются каторжниками и отъявленными разбойниками. Попытавшись было вкратце ввести меня в суть дела, он постоянно путался и перескакивал с темы на тему, а потом вдруг почему-то принялся выспрашивать, разбираюсь ли я, как учёный человек, во всякого рода поганых бесовствах и чертовщине. Недоумевая, чем вызван внезапный интерес к таким вещам, я ответил, что не имею богословского образования, и по этим вопросам скорее следовало бы обратиться к священнику. А сейчас лучше вернуться к разговору о шахте. Но в этот момент наша беседа была прервана прибытием Герра Д., который явился в сопровождении не просто нескольких слуг, а целого отряда казаков, вооружённых саблями и пистолетами, и тут же распорядился без промедления начинать спуск.
Всё, что я успел понять из сбивчивых речей собеседника, это то, что рабочие обнаружили внизу нечто необыкновенное, и мне необходимо изучить находку на месте. Мы двигались вереницей, погружаясь всё глубже в густой беспросветный мрак запутанного лабиринта тесных подземных тоннелей. Рукотворные штольни здесь перемежались сетью природных пещер, относительно расчищенных и укреплённых, но всё равно резко контрастирующих с теми участками, что были прорублены людьми. Пещеры эти выхода на поверхность не имели. Они были обнаружены уже в ходе разработки шахты и с тех пор активно использовались. Именно благодаря им Думчатую удалось расширить до таких огромных размеров. Впереди шёл заметно напуганный чем-то проводник из числа рудокопов. Следом за ним — Рогачёв с подчинёнными и нашим общим начальником. Мне же досталось место среди казаков. Я недоумевал, для чего Герру Д. понадобилось такое количество охраны. Конечно, персона его положения имеет все основания опасаться покушения на свою жизнь. Но здесь, в недрах горы, беспокоиться стоило бы скорее о внезапном обрушении породы, нежели о подкарауливающем за поворотом душегубе с кинжалом. Кроме того, огнестрельное оружие в штольнях представляло для нас самих не меньшую опасность, чем для потенциальных недоброжелателей. Ведь одного выстрела вполне могло быть достаточно, чтобы спровоцировать сотрясение и похоронить всю нашу экспедицию под кучей камней.
Дрожащий свет факелов на щербатых стенах рисовал фантасмагорические картины переплетающихся в дьявольской пляске теней, которым мой возбуждённый разум придавал облик ветхозаветных демонов, истязающих грешников в геенне огненной, заставляя думать, будто мы спускаемся прямо в преисподнюю, чтобы добровольно отдать свои несчастные души в безраздельную власть врага рода человеческого. Казаки, судя по всему, испытывали те же чувства. Они поминутно осеняли себя крестными знамениями и шептали молитвы, ничуть не стесняясь прослыть малодушными среди своих побратимов. Воистину нет ничего удивительного в том, что наши предки ощущали суеверный трепет перед подземельями и населяли лишённые солнечного света пределы зловещими гномами и кобольдами, алчными до людской крови. Ведь если даже мне, потомственному германскому специалисту по горному делу, знающему свойства минералов как свои пять пальцев и со студенческой скамьи посещавшему пещеры и рудники, здесь до сих пор мерещится Господь знает что, то стоит ли говорить о простом, неграмотном народе прошлых эпох?
Перед тем, как продолжить повествование, мне необходимо сделать перерыв и собраться с мыслями. Тем более, что как раз вернулся мой посыльный с целым штофом водки. Пахом предложил мне заодно и отужинать, посулив свежеиспечённого сладкого хлеба по старой деревенской рецептуре. Но я отказался и отослал его восвояси. Думать о трапезе сейчас совершенно нет желания. Мне хочется лишь поскорее опьянеть, чтобы хоть немного успокоить нервы. Так что ваше здоровье, meine Herren. Но возвращаюсь к рассказу. Когда провожатый неожиданно остановился и молча указал дрожащими пальцами куда-то перед собой, мы как раз пробирались через особо узкий проход, пробитый, видимо, совсем недавно. Ход этот вывел нас в огромную подземную залу естественного происхождения, стены и потолок которой терялись глубоко в непроглядной тьме. Рогачёв подтвердил, что это действительно природная каверна, и обнаружили её всего неделю назад совершенно случайно, поэтому никаких работ здесь ещё не проводилось. То, что являлось целью нашего похода, по его словам, находилось в дальнем конце зала.
Тем временем наш проводник, уже откровенно трясущийся от страха, вдруг издал сиплый вопль и попытался было кинуться назад в тоннель, из которого мы вышли. Побег ему наверняка бы удался, если бы не казаки, живо подхватившие мужика под локти. Начальник шахты прикрикнул на него, пообещав высыпать плетей, но, похоже, не особенно удивился поведению рудокопа. Мне же это показалось странным. Что могло так испугать опытного горняка, проведшего в забоях много лет? Уж точно не темнота подземелий, в которых он наверняка ориентировался не хуже, чем крот в своей норе, и не обычные опасности штолен вроде обвалов и газов. Если бы было известно об угрозе чего-то подобного, то самого владельца, разумеется, Рогачёв сюда бы не повёл и сам бы не пошёл. Я вспомнил, что по пути мы почти не встречали других копателей. И вообще шахта казалась будто вымершей. Хотя, насколько мне известно, обычно работа в Думчатой не останавливалась ни днём, ни ночью. В очередной раз пришлось задуматься о том, почему с нами идёт столько вооружённых людей.
Дальше двигаться стало тяжелее. Эту пещеру никто не расчищал, и весь пол здесь был усыпан обломками камней самой разнообразной величины — иные с кулак, а иные едва ли не в половину деревенской избы. К потолку поднимались сталагмиты причудливой формы, имеющие порой пугающее сходство с застывшими, словно соляные столпы Содома, человеческими фигурами. Проводник, который теперь шёл в окружении тесно обступивших его охранников, имел вид такой, будто вот-вот упадёт в обморок, но дорогу среди скальных глыб всё же находил исправно, хотя и не очень уверенно, то и дело останавливаясь и раздумывая над направлением, а может, и просто пытаясь таким образом отсрочить прибытие к цели. В мою голову внезапно закралась предательская мысль, что если наши факелы вдруг погаснут, то мы ни за что не отыщем путь обратно и будем плутать по этому лабиринту до тех пор, пока не обезумеем от голода и жажды и не начнём жрать друг друга, подобно диким зверям. Наконец впереди показалась противоположная стена пещерной залы. Вся наша процессия разом остановилась перед ней, изумлённо задрав головы и разинув рты, будто Гензель и Гретель, увидевшие в лесной чаще пряничную избушку ведьмы. Я непроизвольно выругался на родном языке. Казаки тоже сыпали отборной матерщиной, перемежая её воззваниями к Христу и Богородице. И даже Герр Д. не удержался от бранного восклицания. Рудокоп и вовсе опустился на колени, закрыл лицо руками и что-то нечленораздельно подвывал, но до него теперь уже никому не было дела. Относительное спокойствие сохранили только уже бывшие здесь Рогачёв с помощниками, но и они выглядели заметно взволнованными.
Вся стена, насколько хватало глаз, состояла из чистейшего малахита. Его было столько, что этого количества хватило бы, наверное, на полную отделку Версальского дворца и ещё бы осталось. И это только снаружи. А сколько ещё залегает в глубине горы — и вовсе не поддавалось воображению. Без сомнения, эта пещера стоила баснословное состояние, но вовсе не это обстоятельство ввергло меня и моих спутников в прострацию, граничащую с почти религиозным ужасом. В конце концов, Урал и без того славится подземными богатствами, и находкой нового месторождения здесь сложно кого удивить. Нет. Причина нашего оцепенения крылась совсем в ином. Стена была рукотворной. Поверхность мшисто-зелёного камня была гладко отшлифована, и всю её сверху донизу покрывала затейливая резьба, мастерство которой не уступало работам лучших немецких ювелиров. Чёткие ромбовидные узоры, складывающиеся в многогранные геометрические структуры, которые, казалось, имеют больше измерений, чем это возможно в нашем мире, чередовались с волнистыми орнаментами, напоминающими что-то среднее между сетью древесных корней и изогнутыми щупальцами морских октопусов. Орнаменты эти сплетались с многочисленными антропоморфными и зооморфными фигурами, плавно перетекая в них, словно те прорастали из узоров на манер грибов. О, я сразу узнал эти фигуры, эти жуткие химеры с людскими телами и головами лосей, этих чудовищных скелетоподобных птиц, трёхликих гигантов и покрытых шерстью звероящеров с мамонтовыми бивнями. Именно их изображали бронзовые кумиры из собрания Саввы, но в сравнении с картинками, открывшимися передо мной на исполинской малахитовой стене в недрах Думчатой шахты, те оказались теперь грубыми поделками ребёнка, откопавшего во дворе отцовского дома глину и решившего слепить из неё себе пару игрушек. Эти же образы были выполнены куда более искусно. Они смотрелись живыми, будто ещё миг — и зашевелятся, выйдут из камня и предстанут передо мной во плоти.
Первым из нас опомнился Герр Д., который уже, по-видимому, был ознакомлен с подробным отчётом о находке и заранее представлял, что должен увидеть. Он подошёл ко мне и осведомился насчёт моего мнения как знатока древности. Но, к своему стыду, я вынужден был признать, что не имею ни малейшего представления, с чем мы столкнулись. Савву решил не упоминать. Кто знает, как скажется на его репутации честного христианского купца то обстоятельство, что он коллекционирует языческих идолов. И сказал лишь, что резьба на стене имеет некоторое сходство с чудскими железками, которые мне доводилось где-то видеть. Это моего нанимателя не впечатлило, и он распорядился, чтобы я остался в пещере и детально её исследовал, выделив мне в сопровождение троих казаков. Смешавшись, я хотел было возразить, что не имею при себе ни надлежащего снаряжения, ни инструментов для подобных изысканий, и нужное оборудование следовало бы выписать из Петербурга, а то и из Берлина. Но не успел вымолвить и слова. В темноте за нашими спинами вдруг раздался непонятный шум. Звук был такой, будто по скале проскребли чем-то металлическим. А следом посыпалась мелкая каменная крошка и послышалось шипение, напоминающее звук выдуваемого из кузнечных мехов воздуха. Сполошившиеся казаки мигом выхватили сабли. Однако рубить было некого. Источник шума находился где-то за пределами освещённого факелами круга.
Следом раздались новые звуки — мелкий дробный топот, сопровождающийся сухим шуршанием. Словно невидимый во мраке пришелец бежал и при этом волок что-то за собой по полу. Вдалеке, на границе света и тьмы, на миг промелькнула и тут же исчезла какая-то приземистая тень, а знакомый шорох послышался уже совсем с другой стороны. «Она идёт! Она идёт!» — истошно завопил скорчившийся перед резным монолитом проводник, про которого к тому времени уже все забыли. «Горная Хозяйка!» — с этими словами он вскочил на ноги и, прежде чем кто-либо успел его остановить, зайцем бросился в черноту пещеры, вмиг скрывшись из виду. «Стой, собака!» — закричал ему вслед Рогачёв и грязно выругался. Но было уже поздно. Несколько секунд до нас ещё доносился торопливый перестук шагов беглеца, а затем спёртый воздух подземелья огласился вдруг влажными чавкающими шлепками, глухими ударами и совершенно нечеловеческим, но и не звериным многоголосым воем, в котором потонул последний захлёбывающийся всхлип несчастного безумца, добровольно отправившегося на верную смерть. В этот момент стоявший рядом со мной казак, не сдержав напряжения, схватился за пистолет и наугад пальнул в ту сторону, куда убежал рудокоп. Оглушительный выстрел, многократно отразившийся эхом от стен в закрытом пространстве, ударил по ушам так, что, казалось, был произведён не из лёгкого ручного оружия, а как минимум из осадной мортиры. В голове зазвенело. Я зашатался, будто пьяный, кляня неразумного стрелка на чём свет стоит и не слыша собственного голоса.
С потолка, к счастью, на нас ничего не повалилось. Видимо, своды подземного зала были достаточно прочными и выдержали акустическую волну. Но для того, чтобы прийти в себя, всё равно требовалось время, которого у нас не было, покуда где-то рядом бродит неведомая кровожадная тварь. Охранники, превозмогая контузию и не пытаясь более стрелять, выстроились в полукруг с обнажёнными клинками и размахивали перед собой факелами в тщетных попытках осветить чуть больше пространства. Побледневший Герр Д. тоже вытащил из-за пояса узкую, украшенную блестящими камнями шпагу, которая изрядно дрожала в его пухлой руке. Остальные же, включая меня, были безоружны и могли надеяться лишь на защиту спутников. Но прошла минута-другая, а на нас никто не нападал. Звон в ушах постепенно проходил, слух восстанавливался. Мы уже слышали тяжёлое дыхание друг друга и треск огня. Однако пещера молчала, не подавая больше никаких признаков жизни. Лишь где-то в отдалении мерно били о камень падающие с недосягаемой высоты водяные капли. Перекинувшись парой фраз, мы приняли решение немедленно возвращаться, не тратя сил ни на выяснение природы неведомого существа, ни на поиск тела погибшего, в чём не было никаких сомнений рабочего. Командование теперь взял на себя один из казаков, по-видимому, их старший. Кажется, по-русски он назывался атаманом. Тщательно высвечивая факелом пол под ногами, он пытался отыскать оставленные нашим отрядом на пути сюда следы. Других ориентиров не имелось, поскольку, кроме покойного проводника, дороги сквозь огромную залу никто не знал. Высматривать отпечатки подошв на камнях, конечно, не самое благодарное дело, но тем не менее, с помощью Рогачёва, который бывал здесь дважды и запомнил некоторые подробности дороги, ему всё же удавалось что-то находить, и мы постепенно продвигались вперёд, поминутно озираясь и готовясь к худшему. Другие казаки прикрывали процессию с флангов, держа оружие на перевес, но до самого входа в тоннель, ведущего назад в шахту, нас ни разу никто не побеспокоил.
Когда мы уже входили в узкую штольню, казавшуюся после пережитого у малахитовой стены едва ли не самым безопасным местом на Земле, позади вдруг раздался противный гнусавый хохот, тут же подхваченный множеством незримых голосов самых разных тембров, от детского писка до глубокого мужского баса. Среди них выделялся один, перекрывающий все прочие, — девичий, насмешливый и даже будто слегка кокетливый, раз за разом повторяющий одно и то же какое-то шелестящее, хихикающее и напоминающее младенческий лепет слово: «Сигря, ягря, ягря». Оно до сих пор отдаётся сухим смешинным шипением в моей голове. Из шахты мы выбрались без происшествий, за всю дорогу не перемолвившись друг с другом ни единой фразой. На поверхности всё ещё мертвенно-бледный Герр Д. сказал, что я свободен и могу возвращаться к своей обычной работе до особых распоряжений. А за Рогачёвым он вскоре пришлёт экипаж, чтобы обсудить дальнейшие действия. На этом мы распрощались. Я отправился в обратный путь. И вот теперь пишу это, изведя уже изрядно чернил и на треть опустошив свой штоф без всякой закуски. Никогда бы не подумал, что буду пить, как русские. Всё это ещё предстоит обдумать на свежую голову. Сейчас же я слишком устал и хочу лечь отдыхать. Надеюсь, хотя бы водка поможет мне забыться и уснуть без сновидений.
После возвращения из шахты стал спать ещё хуже. Стоит лишь на минуту сомкнуть глаза, как тут же пробуждаюсь от очередного кошмара. Я осунулся, похудел, часто забываю бриться и выгляжу, наверное, как заправский городской пьяница, хотя к водке с того раза больше не прикасался. Похмелье, встретившее меня утром, было столь тяжёлым, что я не раз пожалел о своём рождении на свет. Хуже всего то, что из-за недосыпания галлюцинации начали преследовать меня и наяву. Я то и дело вижу мелькающие на периферии зрения тени, слышу тихие шепчущие голоса, а обычные предметы домашнего обихода в вечерней полутьме принимают обличие чего-то ужасного. Думаю, нет нужды упоминать, что это за обличие. Их я видел и на фигурках Саввы, и на малахитовой стене. Их же встречаю и в своих ночных гипнотических видениях. Из-за отвратительного самочувствия наконец-то решил обратиться к медикам. И сегодня меня навещал доктор Бергер, тоже немец по происхождению, но родившийся и выросший здесь. Он выслушал мои жалобы и заключил, что причина моего недомогания в застое крови.
Доктор пообещал регулярно наносить мне визиты и делать кровопускания, а также рекомендовал принимать на ночь лауданум, которого имелись большие запасы. Очень надеюсь, что это, по его словам, чудодейственное лекарство мне поможет. Из Думчатой тем временем пока нет никаких вестей, и я не могу перестать размышлять о произошедшем там. Что это было? Коллективная истерия, вызванная ядовитыми газами? Чей-то жёсткий розыгрыш, например, тех же рудокопов, затаивших зуб на начальство? Или мы действительно столкнулись с неведомыми существами, обитавшими в подземных пустотах с доисторических времён? Я ведь своими глазами видел те дьявольские изображения глубоко в недрах горы, где до нас не ступала нога человека. Слышал завывание в пещере и душераздирающие крики умирающего рабочего. Как тут не вспомнить крестьянские небылицы о дивьих людях, ушедших в землю и якобы скрывающихся там до сих пор? Но что за люди могут столетиями жить под землёй?
Моё состояние ухудшается. Всё чаще испытываю слабость и головокружения. По ночам мои крики будят прислугу, а на рассудок время от времени находит состояние помутнения, когда я с трудом осознаю, где нахожусь и с кем разговариваю. Хоть лауданум и помогает провалиться в забытьё, но с ним я больше не просыпаюсь, когда вижу кошмары, а страдаю от них всю ночь, находясь в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием. И такой полусон совершенно не несёт отдыха. Утром чувствую себя ещё более уставшим, чем накануне. Не нахожу смысла продолжать принимать его. Доктор Бергер только разводит руками. На то, чтобы написать эти несколько строк, у меня ушёл почти час. Трудно подбирать слова. Чувствую, что мой ум становится слабее. Порой даже приходится напоминать себе, что меня по-прежнему зовут Карл Йозеф Альтмайер. Мне тридцать пять лет, и я родом из Дюссельдорфа, потому что действительно боюсь однажды забыть даже это. Хорошо лишь то, что сейчас у меня почти нет работы. Я бы не справился.
Впервые за долгое время смог наконец отдохнуть, проспав без сновидений почти целые сутки. Ощущаю себя гораздо лучше и испытываю зверский аппетит. Попросил кухарку изжарить мне большой кусок мяса и теперь буквально считаю минуты до того, как он будет готов. Это при том, что в прежние дни запихнуть себе в глотку даже ломоть хлеба казалось трудной задачей. Похоже, я и в самом деле почти здоров, хоть и немного слаб. Но благодарить за чудесное исцеление следует не доктора, а прослышавшего о моей беде Савву и его таинственного знакомца. Позавчера вечером, когда я по своему обыкновению пребывал в состоянии глубокой апатии и за весь день даже почти не поднимался с постели, отлучаясь лишь в уборную и тревожась в ожидании очередного изматывающего полусна-полуяви, купец без предупреждения явился ко мне в дом в сопровождении некоего вогула в странного вида разукрашенных узорами одеяниях и с большим мешком за плечами.
Вогул этот, представившийся Бахтияром и довольно сносно говоривший по-русски, был родом откуда-то с севера, из местности с труднопроизносимым названием Ялмна, и ненадолго прибыл в Екатеринбург по торговым делам. Он заявил, что является лекарем и может исцелить мой недуг. А Савва подтвердил, что сам лично уже обращался к его услугам ранее, и приезжий знахарь действительно разбирается в своём ремесле. В другой ситуации я, конечно, ни за что не стал бы доверяться туземной медицине, но сейчас мне было уже настолько всё равно, что я лишь махнул рукой: делайте, мол, что хотите.
Бахтияр настоял на том, чтобы лечение было начато немедленно. Он велел завесить окна тёмной тканью, принести кипятка, а после всем удалиться — и прислуге, и моему приятелю. Оставшись со мной наедине, вогул вытащил из своего мешка несколько маленьких узелков с какими-то порошками, отсыпал из каждого понемногу в глиняную чашку и залил горячей водой. А потом поджёг пучок едко пахнущей сухой травы и забормотал что-то на своём языке, окуривая дымом комнату и нелепо приплясывая при этом. Несмотря на отвратительное самочувствие, я не смог сдержать скептическую улыбку. Видел бы меня сейчас профессор фон Штернберг и другие университетские преподаватели. Я, образованный германский минералог и археолог просвещённого девятнадцатого века, сын известного учёного, лично знакомый с выдающимися научными светилами Европы, всерьёз участвую в шаманских ритуалах в надежде на исцеление. Того и гляди, сам оденусь в шкуры и начну молиться языческим богам. Смех, да и только. Знахарь тем временем закончил жечь траву, вернулся ко мне и протянул руку. В его пальцах был зажат скрюченный белёсый корень неизвестного растения размером с гороховый стручок, своей странной формой напоминавший фигурку птицы с круто изогнутыми крыльями. Я непроизвольно вздрогнул, вспомнив о том, что похожая фигурка, только бронзовая, лежит в ящике моего стола, и именно с неё начались мои кошмары.
— Жуй, — сказал он, вложив корешок мне в ладонь, а затем поднёс исходящую паром чашку с заварившимся снадобьем. — Этим запей. Поможет. Спать и не спать будешь, жуть видеть будешь — они не тронут. Завтра здоровый проснёшься.
Я повиновался, рассудив, что отступать всё равно уже поздно. Корень был твёрдым, горьким и противно скрипел на зубах. А отвар отдавал грибами и болотной тиной, но я выпил всё до дна. Бахтияр, удостоверившись, что посуда опустела, оставил меня лежать в постели, а сам уселся прямо на пол и извлёк из своей бездонной котомки что-то, показавшееся мне в полумраке распиленным пополам поленом. Присмотревшись, я разглядел, что на деле этот кусок древесины был музыкальным инструментом на манер неимоверно грубой лютни или русских гуслей с несколькими толстыми струнами.
Вслед за ним из мешка на свет появились ещё несколько дощечек, из которых вогул соорудил нечто вроде пьедестала и усадил на него безликую, также деревянную куклу в одеждах из лоскутов ткани и меха. Кукла, по-видимому, сделанная на шарнирах, благодаря чему её сочленения могли свободно двигаться, застыла в такой же позе, что и её хозяин, подогнув под себя тонкие ножки и низко опустив скрытую крохотной берестяной маской личину. В доме воцарилась гробовая тишина. Пропали даже доносившиеся прежде с улицы редкие скрипы тележных колёс и крики запоздалых извозчиков. А тусклые отблески пасмурного вечера, скудно проникавшие сквозь занавески, казалось, ещё больше померкли, словно неожиданно наступила глубокая полночь.
Некоторое время ничего не происходило, и меня действительно начало клонить в сон — то ли от знахарского отвара, то ли просто от моей непроходящей усталости. Но вдруг колдун пошевелился. Его пальцы задели струны, извлекая глухую низкую ноту, а вместе с ним шевельнулась и кукла. Она приподняла голову и повела ею в бок, как живая, будто осматриваясь по сторонам и выискивая что-то. В первый миг я подумал, что мне померещилось, даже попытался проморгаться и протёр глаза, но нет. Инструмент издал новый звук, теперь более звонкий, и за ним опять последовало движение деревянной фигурки. На сей раз она дрыгнула рукой и слегка привстала на полусогнутых конечностях. Ещё удар! И ещё… Бахтияр заиграл многотонную заунывную мелодию. Сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее. А кукла вскочила на ноги и пустилась в пляс, высоко подпрыгивая и совершая замысловатые пируэты, словно заправский танцор. Прямо передо мной неживое обрело смысл. От противоестественности происходящего я впал в глубокий ступор, будучи не в силах произнести ни слова, и лишь наблюдал за происходящим действом, ни на мгновение не отрывая взгляда.
Бахтияр запел хриплым гортанным голосом, и я вдруг осознал, что каким-то необъяснимым путём понимаю незнакомые вогульские слова. Он пел о начале времён, о чужом могучем боге, что сотворил эту землю и на заре эпох вырезал из лиственницы тела первых предшественников людей — остроголовых гигантов, что зовутся менквами. Пел о небесной золотой богине, матери всего живого, которая полюбила хозяина загробного царства, тёмного Куль-Отыра, за что была сброшена с неба своим разгневанным супругом и теперь обитает под землёй среди мертвецов. Пел о бесчисленных сонмах невидимых глазу существ, населявших эти древние горы задолго до человека и по сей день оставшихся их хранителями, ревностно оберегающими свои владения от чужаков. Песня завораживала. Каждый звук отдавался в моём одурманенном разуме новой картиной с мириадами деталей, отчего я забывал, кем являюсь и где нахожусь. А вспоминать об этом не хотелось, потому что это было совершенно неважным на фоне открывающихся моему взору запредельных пространств. Моё тело бодрствовало, но сознание унеслось в такие пучины, куда ни разу не проникало даже в тех беспокойных опийных грёзах, в которые меня завело лечение у доктора Бергера.
А потом я воочию увидел их. Они вышли прямо из стен моей спальни. Точно такие же, как в сновидениях. Только на сей раз облачённые в плоть. Женщина в золотой маске тоже была среди них. Теперь я knew, кто она, и в благоговении склонился перед всесильной хозяйкой подземного мира. Повинуясь её кивку, духи обступили меня и выхватили кривые бронзовые ножи. Один из них, с птичьим клювом вместо лица, ухмыльнулся и всадил острое лезвие прямо мне в шею. Остальные в мгновение ока отсекли мои руки, ноги и голову, сняли кожу и разрубили моё тело на мелкие кусочки. Однако, даже будучи превращённым в кровавую кашу, я тем не менее продолжал видеть, слышать и чувствовать. Боль, которую мне пришлось испытать в этот момент, в нормальном состоянии должна была бы показаться совершенно невыносимой, но сейчас воспринималась просто как обычное ощущение, нейтральное по своей природе, отчасти даже приятное. Колдун меж тем ни на миг не прекращал играть. Под аккомпанемент бренчания струн чудовища притащили откуда-то огромный медный котёл, развели под ним огонь, разломав на дрова стол и стулья, покидали туда то, что осталось от моего тела, и принялись варить, завывая и хохоча на разные голоса.
Стоявшая поодаль золотая богиня в малахитовом платье бесстрастно наблюдала за этим. И в какой-то момент я заметил, что металлические губы её личины дрогнули, расплывшись в улыбке. Гремящие, визжащие и кривляющиеся слуги горной хозяйки тем временем один за другим вылавливали из кипящего бульона побелевшие куски моего мяса и тут же пожирали их, глотая вместе с костями. А потом с шумными звуками срыгивали полупереваренную массу в общую кучу и испражнялись туда же, сопровождая всё это криками и звериным рёвом. Когда котёл опустел, гора исторгнутых останков, бывших когда-то Карлом Альтмайером, достигла внушительной величины. Дьяволы погрузили туда свои руки — или то, что было у них вместо рук, — и взялись раскатывать и переминать сочащуюся желчью субстанцию. Они живо вылепили из неё скелет, сердце, печень и прочие внутренние органы, покрыли всё это узлами мышц, обмазали слоем кожи, и через несколько минут моё тело, расчленённое и съеденное ранее, было полностью воссоздано во всех деталях, включая даже волосы и одежду. Мои слипшиеся веки дрогнули, глаза широко распахнулись. Я обнаружил себя лежащим в своей кровати в целости и сохранности. Ни кровожадных вогульских духов, ни их повелительницы больше не было. Был лишь Бахтияр, который безмолвно укладывал свои чародейские принадлежности обратно в мешок, не обращая на меня никакого внимания. А где-то в дверях маячили встревоженные лица Саввы и Пахома. А потом в голове потемнело, и я уснул так крепко, как не спал, кажется, ни разу за всю свою жизнь.
