Елена живет в коммуналке на Васильевском острове. На двоих с сыном Тимофеем у нее пятнадцатиметровая комната — уютная, чистенькая, с видом на детскую площадку во дворе, где летом распускаются липы, а зимой сверкает нетронутый снег. Иногда они с сыном даже ходят на эту площадку, обычно вечером, когда мамочки с детками расходятся по домам, и двор погружается в тишину, нарушаемую лишь редкими шагами запоздалых прохожих. Коммунальная жизнь у Елены необычная. Нет ни ссор между соседями, ни разборок по поводу очередности уборки и платы за общий телефон. Соседки у нее — интеллигентные сестры-бабульки, очень милые, тихие старые девы, пережившие в молодости блокаду и потерявшие в ней всю свою семью, всех родных и близких. Они не любили говорить о тех страшных днях, но Елена знала, что в их глазах отражается вечная печаль, которую не смогли стереть даже десятилетия. Тимофея они любят как родного внука, сидят с ним, когда он болен, а Елене надо на работу, подкармливают его вкусностями и балуют, как могут со своих крошечных пенсий. Они вязали ему теплые носки и варежки, читали сказки, учили стихи и терпеливо объясняли, что мир, несмотря на все его трудности, полон добра. Елена в свою очередь взяла на себя полностью заботу о содержании квартиры в порядке — мыла полы, чинила краны, меняла перегоревшие лампочки, помогала соседкам донести тяжелые сумки из магазина. Так и живут они в своем маленьком мирке, дружно, уютно и спокойно. Мужа у Елены нет с тех пор, как родился Тимофей. Вернее, ребенку было около года, когда папа тихо исчез из их жизни, не оставив ни записки, ни объяснений, ни денег. Просто перестал приходить домой, а потом и вовсе перестал отвечать на звонки. Елена не искала его, не звонила, не требовала объяснений. Она поняла, что такой человек не нужен ни ей, ни ее сыну. У Тимофея детский церебральный паралич. Он разный бывает. У Тимофея синдром насильственных движений, гиперкинезы, когда ребенок движется, как марионетка на веревочках. При ходьбе дергается все тело, руки судорожно сводит, личико искажает гримасой. Но интеллект при этом полностью сохранный. Зрение, слух — все в норме. Говорит он хорошо, хотя и сильно заикается. Тимофей очень добрый, возится со старой потрепанной кошкой Маруськой, которую подобрала на улице еще до его рождения, с попугайчиками и хомяком, которых ему подарили соседки на день рождения. Первые четыре года жизни Тимофей с мамой не вылезали из больниц. Дома появлялись изредка, в промежутках между курсами реабилитации, массажами и бесконечными процедурами. К четырем годам он достаточно окреп, чтобы пойти в детский сад. Надо сказать, что в Петербурге почти в каждом районе есть коррекционные садики, куда принимают даже очень тяжеленьких деток. Но у Елены к тому моменту было настолько трудное финансовое положение, что она вынуждена была подыскивать Тимофею круглосуточную группу, а это есть не везде. Наконец, ей удалось устроить сына в пригородный садик, где родители могли оставлять детей на пять дней. Тимофей быстро привык, не капризничал, мужественно ждал маму по пятницам, хотя по глазам было видно, как ему тяжело и одиноко без нее. Елена устроилась подсобницей в типографию, где работала с бумагой и краской, и еще подрабатывала уборщицей в офисе по два часа в день, после основной смены. Вместе с пенсией сына на жизнь хватало, хотя приходилось считать каждую копейку и отказывать себе в самом необходимом.
Жизнь начиналась в семь часов вечера в пятницу. Елена влетала в садик одна из последних, запыхавшаяся, взмокшая от быстрой ходьбы и нервного напряжения. Пожилая добродушная нянечка, тетя Галя, передавала ей ребенка, мешок с одеждой, испачканной за неделю, и маленький пакетик с запеканкой и яблоками, оставшимися с полдника. Тимофей бросался к маме, обнимал ее своими судорожно сжатыми ручками и улыбался во весь рот, несмотря на искажающую лицо гримасу. Они выходили на улицу и садились на маршрутку, потом ехали на метро, потом на троллейбусе. Дорога домой и из дома в садик были для Елены и Тимофея самым тяжелым испытанием. Люди смотрели на них по-разному: кто-то с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то с раздражением. Но они привыкли и старались не обращать внимания.
В том году была ранняя и снежная зима. Снег убирать не успевали, он все валил и валил, его просто сгребали вдоль обочин в грязные мокрые кучи, которые темнели на фоне белых сугробов. Елена отпросилась с работы в два часа, иначе она рисковала не успеть забрать Тимофея из садика. Но доехала быстро, и они с мальчиком решили зайти в зоомагазин у метро, чтобы немного порадовать сына. Зоомагазин давно пленял Тимофеево воображение — там стояли чудесные аквариумы с разноцветными рыбками, щебетали птички в клетках, продавались хомячки, морские свинки и шиншиллы. Тимофей бросился внутрь, загребая ногами, судорожно сжимая кулачки и светясь от счастья. По пути к заветным клеткам он зацепился за связку цепей для собак, и они с тяжелым звоном рухнули на пол. Продавщица, молодая женщина с неприятным, кислым лицом, подскочила к ним.
— Женщина, у нас и так покупателей нет, а вы сейчас последних распугаете со своим… — она запнулась, видимо, напрашивалось какое-то нехорошее, обидное слово, которое она с трудом сдержала, — со своим ребенком.
Продавщица стала собирать упавшие цепи, Елена бросилась ей помочь, но та грубо отодвинула ее в сторону, почти толкнув.
— Сама соберу. Это зоомагазин, а не зоопарк. Брать будете что-нибудь? Мы закрываемся.
Елена взяла сына за руку, молча вышла с ним на улицу. Из-за снегопада не видно было входа в метро — все смешалось в белой пелене, и только свет фонарей тускло пробивался сквозь кружащиеся хлопья. Они спустились вниз по эскалатору, пропустили три битком набитые электрички и вбились в четвертую, насквозь пропитанную запахом пота, мокрой одежды и городской грязи. Обычно при виде Тимофея всегда найдется какой-нибудь сознательный студент или женщина, которые без слов уступают ему место. Но зима, снегопад и слякоть, толчея, усталость и давка сделали всех пассажиров вагона равнодушно эгоистичными. Елена попросила девушку, сидевшую с края, немного подвинуться. Тимофей сел, неуклюже двигаясь и морщась от боли в ногах, но ногу девушке все же оттоптал. Девушка смолчала, но обдала Елену таким красноречивым взглядом, полным презрения и раздражения, что у нее что-то оборвалось внутри, и защипало в носу. Она сдержала слезы, не желая показывать свою слабость.
С троллейбусом им, можно сказать, повезло. Он был полупустым, и Тимофей с мамой расположились на двойном сидении у окна, где можно было видеть, как за стеклом проплывает заснеженный город. Елена закрыла глаза, чувствуя, как от усталости гудит голова. Ей было всего тридцать лет, а Тимофею шесть. От хронической усталости и стресса она выглядела гораздо старше — бледная, с кругами под глазами, огрубевшими красными руками, потрескавшимися от мороза и постоянной работы с водой и краской. О личном счастье она даже не задумывалась теперь. Все, что она хотела — побыстрее добраться домой, напиться горячего чая с медом, который всегда держали соседки, уложить Тимофея в теплую постель и заснуть. Тимофей вспомнил, что они учили песню к Новому году. Он оторвался от окна, по которому стекали капли тающего снега, и стал дергать мать за рукав.
— Ма-мо-чка, сл-ушай, — заикаясь, заговорил он, — про дед мор-оза!
Его голосок срывался, он весь напрягся, пытаясь справиться с непослушными мышцами, и запел тоненьким голоском. Но петь ему не дали.
— Да заткни ты своего урода, пока я его не заткнул! Не страна, а бардак. Кормим всяких выродков, б… — мужчина на переднем сидении был сильно пьян, его глаза блестели нездоровым блеском, а речь была невнятной.
Остальные пассажиры с интересом наблюдали за происходящим, кто-то отводил глаза, кто-то криво улыбался. Тимофей подумал и заревел на весь салон — громко, отчаянно, захлебываясь слезами. Его крик бил по ушам, вызывая у пассажиров раздражение, но никто не вмешался. Троллейбус подходил к остановке. Мужик встал, нетвердо держась на ногах, и взял Тимофея за шиворот, рывком поднимая его с сиденья. Елена внезапно озверела, вышла из ступора, в который ее вогнали слова мужчины. Она вцепилась мертвой хваткой ему в лицо, вонзив ногти в щеки, и оттолкнула от сына в дверной проем. Троллейбус остановился и открыл двери, впуская холодный воздух. Елена пнула мужика в пах, вложив в этот удар всю накопившуюся обиду, боль и горе. Мужик сложился пополам, не удержался на ногах и рухнул на улицу, прямо в черный от грязи сугроб, оставив на снегу темное пятно. Кондукторша, наблюдавшая эту сцену, крикнула:
— Коленька, двери закрывай скорей, поехали!
И в голосе ее слышалась явная поддержка Елены. На следующей остановке Елена сошла, взвалила на руки уставшего, всхлипывающего ребенка, мешок с одеждой и побрела сквозь снежную пелену к дому, чувствуя, как холодный ветер режет лицо, а снег забивается в воротник пальто. Единственному их убежищу, где их ждали бабульки-блокадницы, горячий чай и кошка Маруська, которая всегда встречала их у двери, громко мурлыча и потираясь о ноги. И хотя впереди была долгая зима и еще более долгая дорога, Елена знала, что в этом маленьком мире, в этой теплой комнате, ее всегда ждут и любят. Она будет бороться за своего сына, за его счастье, за его будущее. И, возможно, когда-нибудь мир станет чуточку добрее и справедливее. А пока ей хватало тихого вечера, горячего чая и теплых рук сына, обнимающих ее за шею.
