Юрий Бегов сидел на корточках посреди разгромленной гостиной, нервно крутя в пальцах старую, поцарапанную зажигалку, которая уже не раз выручала его в самые тяжелые минуты. Холодный июльский дождь 1993 года методично стучал по дырявой крыше, просачиваясь сквозь щели и собираясь в лужицы на полу. Капли падали на сверток из грязной скатерти с кровавыми подтеками, которые расползались по ткани как зловещие цветы. Он осторожно погладил ткань между складок, чувствуя под пальцами влажную, холодную материю. Показался клочок рыжей шерсти — часть того, что осталось от Малыша. Тело пса покоилось завёрнутым в скатерть, но Юрий не решался развернуть его полностью, боясь увидеть то, что уже знал: его верного друга больше нет. Разбитое радио хрипело новостями о развале страны, о чем-то про озоновые дыры, айсберги, откалывающиеся от Антарктиды, войну в каком-то забытом богом уголке бывшего Союза. Но Юра не слушал. Его пальцы снова потянулись к видеомагнитофону, перематывая запретную красную кассету, которую он уже смотрел десятки раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.
На экране вновь замелькали странные кадры. Люди среди построек на дикой природе, странные пейзажи, которые невозможно было привязать к какой-либо известной местности, сладкие, заученные разговоры, улыбки, обещания светлого будущего. Еще — мелькнувшая на заднем плане его пропавшая невеста Лиза. В полевой одежде, среди незнакомых людей в одинаковых робах. Она копала землю и бросала настороженные, почти испуганные взгляды в камеру, словно знала, что кто-то смотрит на нее. Он вспомнил, как пять лет назад Лиза принесла щенка. Дрожащий рыжий комочек на ее ладонях, восторженный блеск в зеленых глазах. «Он будет нашим защитником», — сказала она тогда. И двадцатилетняя девчонка выглядела такой счастливой, что Юра не смог отказать. Малыш действительно стал им. Спал у их ног, встречал с работы, лизал Лизе слезы, когда она вспоминала детдом, в котором выросла. Все началось три месяца назад. Та тварь, ротвейлер, появилась внезапно. Похожий на самого дьявола, он бросился на Лизу, когда она слезала с велосипеда у магазина. Малыш вступился, но бой был неравным. Ротвейлер рвал и метал, оставляя на теле пса кровавые раны. Лиза, не раздумывая, схватила валявшееся полено и ударила. Раз, два. Третий уже по расколотой башке твари. Когда все закончилось, дьявол лежал бездыханным. Лиза, вся в крови и грязи, прижимала к груди раненого Малыша. Зверюга, что по ошибке назывался псом, принадлежала местному новому русскому, который скупал земли в их поселке, и была ему чем-то вроде капризного ребенка, которому никогда ни в чем не отказывали. На следующий день Лиза пропала. Юра уже прихватил топор, чтобы найти и покромсать хоть кого-то из обидчиков, когда дуболомы сами пришли к нему в поисках девушки. И несмотря на то, что его методично и долго били, что-то искали на чердаке и в подполе, Юра понял главное: кто-то или что-то помешало им окончательно разобраться с девушкой. Скорее всего, Лиза была до сих пор жива. Охранники жаждавшего мести нового русского перерыли весь поселок, но так и не нашли и следа девушки. Зато позавчера поймали самого Малыша, которого Юра долго и старательно прятал в лесу. Нелюди живым прибили его штырями к забору напротив Юриного дома, а самого Юру избили так, что до сих пор болели ребра. Дом был разгромлен, стены испещрены надписями: «Мы тебя найдем, сука». На полу осколки их единственной совместной фотографии. Он и Лиза на фоне животноводческого комплекса, где когда-то работали и познакомились. Она в своем любимом желтом платье, он в белом ветеринарном халате. Еще год назад у них была нормальная жизнь, планы на свадьбу. Потом умер Союз, умерло предприятие, а теперь умирал и их поселок. По телевизору тоже сплошной мрак — взрывы, какие-то утечки химикатов, голод. Ей-богу, весь мир летел в тартарары.
Юрий разжал ладонь. В ней был клочок рыжей шерсти и ошейник Малыша с биркой-именем. Он сунул их в карман, поднялся, закинул на плечо старый армейский сидор, в кармане — красная кассета. На ней не было координат, только ответы, которые породили еще больше вопросов. Но верить надо было, не кинет же его дорогой братец. Канистра с бензином стояла в углу. Юрий методично обливал стены, мебель, шторы, особенно тщательно то место у порога, где Малыш всегда встречал их с работы. Когда спичка чиркнула о коробок, пламя отразилось в осколках разбитого комода. Юрий вышел под дождь, не оглядываясь. Коротко стриженная голова в ссадинах, фингал под глазом, старый, потрепанный костюм-энцефалитка. Он больше не был тем ветеринаром из мирной жизни. Где-то там, впереди, была Лиза, и он найдет ее, даже если для этого придется сжечь весь мир.
— Зря ты, конечно, хату спалил, дурик, — сказал Вовка, когда Юра забрался в машину. — Она хоть какую-то копейку достоит. Хотя, учитывая, что этот ваш буржуй недорезанный сейчас в поселке все под себя гребет…
Юра ехал, воспринимая треп братца как белый шум. В общем-то, он и братом-то родным ему не был. Юрий Бегов старше Вовки Десяткина на два года. Их семьи жили по соседству и крепко дружили, а дети росли вместе как братья. А когда родители Вовки слишком рано отошли в иной мир, он и вовсе перекочевал к ним жить на постоянку.
— Фанька, дай что-нибудь, а жрать так охота, — Вовка закинул руку на заднее сиденье.
В машине их было трое: Юра, его братец Вовка по кличке Десятка и его боевая подруга Фания. Она не была тихой и безропотной восточной девушкой. Ни паранджи, ни каких-то других национальных одежд не носила, гордо выставляя всему свету точеную фигуру и кучу синяков и ссадин. Вовка как-то поделился с ним, что самолично украл ее со свадьбы по расчету с каким-то стариком, где отбивался от кучи братьев и родичей. Фания дала им по бутерброду с колбасой и зевнула. Дорога их и правда порядком утомила — надо думать, третьи сутки в пути до перевалочного пункта. Базой, по словам Вовки, служила старая деревня с заброшенным военным аэродромом. Именно сюда три месяца назад Владимир и привез спасенную Лизу, уходя от преследователей. И именно отсюда расходились по всей стране красные кассеты.
— Ну, значит, смотри, братец, то, что все вокруг гниет и по швам трещит, тут ума много не надо понимать. Тварей, опять же, этих по типу вашего лендлорда сраного развелось. Наркоты, гопоты и прочей хуеты. Ну и решили люди умные, предприимчивые свою страну организовать. Да не смотри ты так на меня, честно, пионерская. Где-то я слышал, что есть место подальше отсюда, там, где тепло, бананы и финики. Вроде бы это острова в море или океане. Я человек маленький, мне знать не положено. Возит всех туда какая-то крутая военная авиация. Это что, она стоит без дела с самого развала, правда же? Так вот, я с «фронтиром», как они себя называют, работаю уже три года. Даю кассеты, кому нужно, еще людей толковых или в беде.
Юра вспоминал, что уже тогда, неделю назад, когда брат приперся к нему с чудесными новостями, история показалась ему весьма прохладной. Он сразу тряхнул Вовку за грудки, затем еще и еще, но тот упорно не съезжал с темы и гнул свою линию. Мол, не волнуйся, Лизавета жива и здорова, просто трудится где-то за бугром. А потом вчера Вовка притащил ему ту самую красную кассету как доказательство, что Лиза жива и здорова. Про кассеты и сладкую работу Юра уже до этого слышал. Мол, собирают людей толковых для работы где-то в новой жаркой стране, не то на экваторе, не то на каких-то островах. Типа строят там наши люди город или даже свое нормальное государство. И климат там мягкий, и дом дают, и подъемные, и кормежка, и даже чуть ли не бабенку ладную подгоняют после полугода жизни и работы. Слушал это Юрка тогда и только хмыкал. Бывают же дураки, что в это верят. А братец тем временем заливал дальше: «Вот так я нашу Лизу туда и привез. Она без сознания была, вся в крови, но местный доктор успел подлатать. Мы с шефом покумекали и решили, что обратно ей точно нельзя. Чтобы печень подбитую спасти, ее надо было на базу отправлять за кордон. В итоге мы ее определили туда как ценного специалиста. Она же ведь агроном, помнишь?»
История получалась диковатой, но истина в ней точно была. Живой и здоровой Лиза бы к Вовке не пошла. Слишком уж скользким и подозрительным стал Юркин братец. Из простого автомеханика на их старом предприятии Десятка вырос и заскучал. Романтика нового времени захлестнула его с головой, и он ударился в предпринимательство. По факту Владимир стал обычным мелким бандитом — бомбил ларьки, с переменным успехом бил морды да красовался перед девками честно наворованным добром. С тех пор помятый Вовка периодически всплывал в их с Лизой жизни, наводил ужас на невесту байками, разбитой мордой, кровавым пятном на ковре и исчезал, оставляя запах машинного масла и пота. Братец сильно изменился и отнюдь не в лучшую сторону. Юра не мог понять, почему продолжает общаться с ним, но сложно отказаться от человека, с которым прожил бок о бок больше двадцати лет.
— Ну, короче, она мне тогда подых дала и скандал устроила, мол, какого хрена ты меня сюда без Юрки и Малыша притащил? И взяла с меня честное братанское, что я вас обоих за кордон привезу. Ну, я как смог, первым рейсом рванул обратно. Выждал момент, когда эти дуболомы отвлекутся. Кассету тебе передал. Ну а дальше ты знаешь.
Так, со всеми этими воспоминаниями и пошлыми Вовкиными шутками-прибаутками, они ехали через дождь, снег и распутицу. Чтобы отвлечься от навязчивого, Десятка включал радио. Но от череды новостей о неурожае, заморозках, голоде и наводнениях тошнить начинало быстрее, чем от нелепых анекдотов. На сто пятидесятом километре их тачка свернула с трассы на неприметную лесную дорогу, и после часа пути уперлась в поваленное поперек грунтовки дерево. Вовка поморгал фарами, передавая морзянку, и из чащи вышли три человека в камуфляже с автоматами.
— Здорово, мужики. Вот по заказу ветеринара везу, как и говорили, — поприветствовал он суровых стражей, и те отвели его в сторону для проверки. К пассажирам он вернулся, улыбаясь, и сказал, что впереди в лесу та самая деревня под названием Кривая Пердь, а за ней — речка и поле с аэродромом. Когда наберется группа, за ними сюда прилетит военный самолет и отвезет сразу куда надо. А сейчас они должны пойти в деревню, обогреться, переодеться и отпраздновать начало новой жизни.
Деревню таковой можно было назвать лишь с натяжкой. Скорее всего, когда-то это были хозяйственные пристройки дома четыре. И сейчас они находились в весьма плачевном состоянии. Тем не менее, прием их ожидал теплый и радушный. Вышли местные хозяева — дед с бабкой — и даже вынесли хлеб с солью да стопку водки, настояв, чтобы все приняли для сугрева. Внутри было тепло, шумно и очень людно. За столом в небольшой гостиной сидело десяток человек. Все ели, пили, говорили и громко шутили. Юру с дороги замутило, но Володя потащил его к столу, не дав возможности отвертеться, сказав, что команде надо знакомиться. С учетом того, что гости два дня питались своими запасами бутербродов и чаем из термосов, аппетит у них проснулся нешуточный. Старики принесли тушеной картошки с мясом, налили граненый стакан самогона.
— Ну, браток, гляди, — Вовкин палец ткнул в сторону квадратного мужика с мощными ручищами и бородой. — Трифан Степанович, наш главный плотник. Он тебе хоть сруб построит, хоть летучий корабль. Главное — инструменты найди. — Повернулся к молодому улыбчивому парню в заляпанной спецовке. — Макс, механик категории «золотые руки». Его аж с самой Золотоглавой вез. Он там в карты в дрыск проигрался. — Двинулся дальше, кивнув на худощавого пожилого мужчину в очках. — Арсен Борисович, учитель, химию с физикой знает, так что хоть бомбу собирай. Кстати, у него по этой части уже и судимость есть. — Перевел взгляд на поджарого смуглого парня. — Дамир, каскадер, ловкач. Стреляет из лука, дерется копьем, метает топор. На съемочной площадке промахнулся маленько и сделал из одного видного актера кастрата. Теперь наш, с потрохами. — Ну и наконец он махнул рукой в сторону женщин. — Лидочка, школьная учительница. — Он подмигнул взрослой симпатичной блондинке. — С ней поосторожнее, строгая. А та, что ее вылитая копия, помладше — Рита, дочка ее, медсестричка наша. Да ты не смотри, что она малая, девка толковая. Курсы фельдшера сама раньше возраста освоила. Может тебе хер отрезать и на лоб пришить, а ты даже не почувствуешь. — Ну, Фаньку мою ты уже знаешь. — Он шлепнул друга по спине, подталкивая к свободному месту. — Алло, народ, всем внимание! Это Юрий Николаевич Бегов, наш ветеринар и зоотехник. Прошу любить и жаловать.
Народ, на удивление, дружно зааплодировал и заулыбался. Вовка попер к столу, потащив братца. Но Юра вывернулся и наклонился к деду-хозяину у самовара. В шершавую ладонь старика втиснулась пачка последних купюр. Юра доверительно зашептал:
— Отец, ты тут всех знаешь. Говорят, три месяца назад сюда девушку привезли. Лизой звать, раненую. Что-то можешь сказать?
Старик нахмурился, но после паузы кивнул:
— Поешь сперва, сынка, отдохни. Ночью у костерка потолкуем.
Помимо своей воли, Юра расслабился, влился в коллектив простых и открытых людей. Еда и алкоголь сделали свое дело быстро и надежно. Разум поплыл, как и речь. Словно в тумане он помнил, как к нему подсаживался братец вместе со стариком-хозяином, совали ему какие-то бумаги и ручку, улыбались и все подливали и подливали самогона в стакан. Падая в приятную дремоту и встречаясь лицом с салатом, Юра думал: «Ну не предаст же братец. Так ведь?»
Сон был липкий и тяжелый, полный странных тревожных образов, и он бы понял, если бы приснилась ему Лиза, Малыш или даже бандиты. Но перед внутренним взором почему-то плыл бесконечный выпуск новостей про мировые войны и голод, похищение людей, пытки и опыты, внутренние органы, рабство и стариков, отписывающих квартиры заботливым доброхотам в обмен на домик в деревне и надежную работу. Старики шли в деревню через экран ровной шеренгой и улыбались, а за рамкой телеэкрана их уже ждал Десятка с обрезом. Выстрелом вплотную он сносил им затылки, но старики лишь говорили спасибо, шли, улыбались и, смеясь, исчезали в заполненном туманом овраге. А когда старики кончились, Владимир нацелил оружие на Юру. «Братец, ведь не предаст братца, верно?» — сказал он и нажал на курок. Ружье взорвалось словно бомба и разорвало живот Десятки в клочья. Длинные сизые кишки посыпались на Юру и начали оплетать его, душить, проникая в горло через нос и рот. Бегов забился, задергался и, застонав, проснулся.
Было тесно и душно. Пахло человеческими соками всех мастей. Что-то теплое и тяжелое давило на него со всех сторон. Люди, понял он — телами завалили. Работая спиной и локтями, выгибаясь и немилосердно толкаясь, он прорвался наружу. Полосатый сумрак, храп, скрипы и стоны. Довольно быстро он понял, что находится не в доме. Скорее всего, это была какая-то телега или прицеп с сеном в сарае, куда всех сгрузили в повалку. Юрины мысли бились в черепе, словно мухи в банке, никак не желая вставать в ряд. Что это? Попытка избавиться от гостей или в доме банально нет места для всех? Он смутно помнил, что ему совали на подпись какие-то документы, он что-то черкал рукой, а народ постепенно валился под стол, и только догадки из снов коснулись его. Как он услышал голоса?
— Да, говорю тебе, показалось это, — скрипел старик. — Спать они еще должны сутки от отваров наших. Уж такая в них сила. Не мог никто пробудиться. Вот те крест.
— Второй голос проворчал что-то грозно и неразборчиво, на что дед быстро залебезил: — Да, конечно. Куда же мы еще их денем, Христовых? В овраг. Всех в овраг. А там — до свидания. Новых-то когда ждать? Через неделю уже.
А второй голос рыкнул. Чьи-то руки тряхнули засов на сарае. Дед довольно закряхтел:
— Я же говорю, им чтоб вылезти, так надо так и свернуться. Как они из этой дыры вылезут, и не придумают. Айда, про расходы потолкуем.
Юра недвижимо лежал минуту-другую, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, а затем принялся лихорадочно выкарабкиваться из человеческой массы. Страх, заключенный в двух услышанных словах — «овраг» и «до свидания», — мигом выдул из головы весь хмель, заставил его отойти в сторону и затаиться. Нужно было придумать план, но, боже мой, как же болела голова.
— Мама, где я? — раздался вдруг в темноте испуганный голосок Риты. В ответ послышались невнятные слова и вздохи. Кто-то задергался и забился, а затем люди начали просыпаться, кричать, и все покатилось к черту. Руки давили лица, ноги дергались и попадали в животы. Кого-то тошнило. Визжали женщины, мужчины матерились. Все пытались понять, где они и как тут оказались. Юрий стоял в стороне, не вмешиваясь и боясь пошевелиться. Его глаза немного привыкли к темноте и теперь различали тот хаос, что творился в трех шагах от него. Он догадывался, что произойдет дальше. Мужчины нащупают дверь и будут в нее долбиться, в то время как женщины будут ожидать позади. Дальше, скорее всего, снаружи на весь этот ор выйдут вооруженные люди, и исход будет решен за секунды. Черт, если бы не все эти крики, в одиночку он бы попробовал вырыть подкоп до рассвета и по одному вывести всех отсюда. Быть может, стоит окрикнуть народ, спрятаться за телегой, наломать палок… И он не успел.
Снаружи раздался грохот выстрела, и толпа попятилась от ворот. Засов дернулся, и обжигающие лучи фонарей ударили по человеческой массе. Вломились люди — дюжие мужики в масках, настоящие быки, человек семь. Без лишних слов они валили всех и каждого мордой в пол и пеленали веревками руки и ноги, не забывая про кляп. Небольшая стайка в три-четыре человека прижалась к борту телеги и выглядела жалко и растерянно. Сопротивление просто не случилось. И вот когда в сарай уже вошли трое людей с огромными электрическими фонарями в руках, Юра спрыгнул на них со створа ворот. Полетели искры, рассыпались налево и направо удары сучковатым поленом и бег. Разбив предпоследний фонарь, он гаркнул в темноту: «Все, кто жив, бегом отсюда!» В сарае что-то хрустнуло, ойкнуло. Несколько амбалов рванули было к нему, но лежавшие до того смирно мужики облепили их, и завязалась свалка. У немногих бежавших к Юриному фонарю появился призрачный шанс. Его левый локоть обхватила узкая ладошка, по спине хлопнула мощная рука, мимо промчалась быстроногая тень, и Юра рванул вперед. На бегу он пытался решить, искать ли машину или попытаться спрятаться в доме и уйти в оборону. Но в этот момент невдалеке открылся прямоугольник света, и наружу выглянула старуха.
— Слышь, мать! — попытался он окрикнуть ее, но бабка мгновенно закрыла дверь, а через секунду над территорией поселка заорал гудок тревоги. Зажглись десятки фонарей. Юра выругался, метнул фонарь в ближайшее окно и рванул, как ему показалось, в сторону берега реки. Трое спутников последовали за ним. Они вильнули между постройками раз-другой, а потом в небо позади них взвилась красная световая ракета. И все они разом поняли: их форе пришел конец. Было нужно что-то решать и быстро. Юра метнулся через кусты отвесно вниз, во влажную тьму. Кувыркнулся раз-другой и, хромая, побрел вперед, туда, где ему, казалось, слышен плеск реки. В нос ударил сильный запах влаги. Вокруг стелился густой, тяжелый туман. «Хорошо. Отлично. Попробуйте нас найти в таком молоке, суки», — подумал он и, нащупав руку соседа, шепнул: «Сцепились все живо!» Туман проглотил их, и Юрий невольно задержал дыхание и зажмурился. Настолько холодно было внутри. Они сделали шаг, другой, третий. Кто-то не выдержал, вдохнул и закашлялся. Через секунду в приступе кашля зашлись все четверо, и он потянул их с удвоенной силой вперед, туда, где ему, как казалось, слышался монотонный плеск волн.
Бег в тумане был похож на сон. Перед глазами метались образы, всплывали обрывки голосов, фраз и непонятных звуков. Лишь одно они все воспринимали четко: монотонный рокот, похожий на волны, и бледный проблеск света впереди. Люди рвались и рвались, путая плетивики с колючей проволокой, заросли тростника с чистым полем и наоборот. Туман становился плотнее и вскоре заполнил собою все, оставляя лишь светящееся марево впереди. Шаги замедлились, растянулись, дыхание жгло сердце в груди, а затем что-то громыхнуло, обожгло и ударило Юрия в спину. Человек падал и падал вниз. В начале удары казались мягкими и медленными, словно бы кто-то нежно, но настойчиво промакивал его махровым полотенцем. Тело, рука, голова, тело, ноги, голова, тело. А затем человек резко ускорился, и мягкая земля с размаху дала ему в морду, выбив дух. И воцарилась тишина и пустота.
Какое-то время он просто лежал и существовал. Мир вращался, в голове шумело, память путалась в осколках мыслей: холод, голод, нищета, нападение, надежда, бегство. Затем одна, самая острая, кольнула его, и он встрепенулся. Господи, точно, они же бежали, их преследуют. Юра проморгался и поднял голову. Мир окутывал синий сумрак без единого намека на рассвет. Понизу, над бугристой землей, струился словно вода легкий туман. В воздухе стоял отчетливый запах влаги и пряных трав. Слева и справа поднимались чахлые кривые деревья, но ни высокого берега, ни реки, ни деревни, ни погони видно не было. А когда шум в голове рассеялся, он услышал нечто, пробравшее его до костей. Со всхлипами и причитаниями навзрыд где-то плакала девушка, и тихий голос нежно напевал ей колыбельную. Мужчина заморгал и затряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Но когда протер глаза, то увидел сидящего спиной к нему человека. Фигура была женской, хрупкой, и что-то прижимала к груди. Мысли с трудом заскрипели. Девушка Лида, учительница. Она бежала с нами. Это она поет. Нет, баюкает. Наверное, с дочкой что-то случилось.
Юра прокашлялся, встал на одно колено и хотел было окликнуть девушку по имени, как вдруг замер. Из шеи женщины торчало нечто вроде костяного гребня из пластинчатых ребер и полых шипов. «Может, это заколка такая?» — мелькнула глупая мысль. Однако при каждом вздохе что-то темное пузырилось на полых шипах, порождая то самое долгое «гомите». Женщина раскачивалась в такт своему пению, а из уголков ее рта стекала алая пена. «Гомите» зазвучало снова, и теперь Юра видел, как с каждым разом из костяного гребня вылетают мелкие алые брызги. Господи, да с ней же явно что-то не так, мелькнуло у него в голове. Пошатываясь, Юра сделал несколько шагов и положил женщине на спину руку. Напев изменился, стал прерывистее. «Гомите…» С каждым слогом тело женщины дергалось, а из штуки на ее шее выплескивались куски чего-то темного. Когда Лида пропела последнее «те», из ее рта выскользнул тонкий белый отросток и тут же втянулся обратно. А затем, мелко трясясь, она повернулась к Юре лицом. В секунду он стоял не шевелясь, пытаясь осознать то, что было в объятиях женщины, а затем сглотнул и сделал шаг назад. И еще. В ушах начал нарастать шум. То, что было в руках у Лиды, скрылось и потянулось вслед, почти коснувшись рукава его рубашки. Юра сделал еще пару шагов назад, но и этого было мало. То, что было на Лиде, все равно потянулось и почти коснулось его губ. Шум в ушах усилился. Юра развернулся и бросился прочь. Он хромал изо всех сил, но, оборачиваясь, казалось, все равно видел их стоящими прямо позади: Лиду и то, что было на ней. Труп учительницы разорвало от паха до живота, но штука на ней уже почти полностью оплела, заменив одежду. И она тянулась, тянулась вширь, еще сильнее тянулась, чтобы вот-вот коснуться его плеча. И она его дотронулась.
Юра вскрикнул, что-то крепко схватило его и развернуло на сто восемьдесят градусов прямо на ходу. Это был человек, вернее, двое людей. Бородатый мужик-плотник, Юра не запомнил имени, и лежащая на его руках девушка лет шестнадцати. Лизина дочка, Рита, вспыхнула у Юры в голове. Руки мужика были в крови. Он смотрел на Юру совершенно безумным взглядом и что-то требовал. До Юры долго не доходило, что от него нужно, пока сквозь шум в ушах он не разобрал: «У нее все колючками утыкано! Айда, помогай!» Он опустил взгляд. Словно бы стало заметно светлее. И он сразу понял, что дело дрянь. Длинные бледные соломенки, каких он никогда в жизни не видел, усыпали лицо, шею и правое плечо девушки. Ее веки даже не могли нормально подняться и опуститься. Несколько иголок проткнули их насквозь и погрузились прямо в глаза. Под кожей шевелилось что-то бледное.
Поры в местах заражения набухли, и чем бы это ни было, к нему нельзя прикасаться голыми руками. А мужик напирал и требовал от него тянуть пальцами соломинки, хватал его за руки, словно пытался показать, как надо. Но Юра не мог, не хотел, знал, что делать этого нельзя. А Рита все плакала и плакала, и даже через нарастающий гул губы ее явственно шептали: «Мамочка!» И когда мужик понял, что добиться от него помощи невозможно, он плюнул парню в лицо и, бережно уложив Риту на землю, начал тянуть хрупкие соломенки из кожи своими руками. Гул в голове все нарастал. Юрий смотрел, как соломенки крошатся под пальцами плотника, попадают ему под кожу и, как совсем мелкие их крупицы, вдыхаются им раз за разом. Одна из иголок потянула за собой тонкие прозрачные корни, похожие на пучок волос. И девушка заверещала, обнажая усыпанный белыми занозами язык. Бегов больше не мог это выносить. Он отвернулся, и его вырвало. В лучах гремящего рассвета он увидел, как его ужин падает на ковер острого белого мха, похожего на солому. И множество мелких блестящих капелек стекаются к его рвоте, образуя вокруг странный нарост. Гул перерос в оглушающий рокот и с внезапным хлопком прекратился. Подул утренний бриз, унесший туман. И Юра, подняв глаза, увидел чудовищно прекрасные вещи. Туман качнулся в сторону и отступил, и вместе с ним словно раздвинулись границы мира. Поляна, на которой он сидел, оказалась не уютным островком на берегу среди чахлых елей, а жалким клочком земли на краю пропасти. За последней полосой мха, скрученного в неестественной спирали, начиналось это. Он вспомнил свою любимую книгу. Где-то в глубине сознания мелькнули детские воспоминания — потрепанные, с пожелтевшими страницами, где между сухих строчек о камнях и минералах прятались мрачные старые гравюры.
Теперь эти картинки казались жалкой пародией, детскими каракулями на полях реальности. Человек смотрел и не смел поверить. Его лицо вытянулось, рот приоткрылся, зрачки расширились, а затем несколько раз сократились, словно то, что он видел, резко меняло положение, форму или размер. Глаза метались из стороны в сторону, пытаясь отследить паттерны движения и поймать силуэты. У него выступили слезы. Взошло солнце, и по телу поползли тени, не от ветра, а сами по себе, вяясь как дым. Затем явилось еще одно светило, и цветные блики громадной чешуи скользнули по лицу человека, отразились в широко раскрытых глазах, заиграли на оскаленных зубах в приоткрытом рту. Человек узрел нечто неописуемое, и увиденное сокрушило его. А затем что-то надвинулось и затмило оба светила. Сначала задрожали руки — мелкая, частая дрожь, будто под кожей закипели тысячи крошечных пузырьков. Потом сжалось горло, и он понял, что забыл, как дышать. В голове застучало, сердце будто бы раздулось до размеров груди и теперь билось о ребра, пытаясь вырваться наружу. Тень, более темная и плотная, чем все вокруг, начала накрывать его, словно бы опускалась чья-то исполинская рука. Глаза увлажнились, дыхание превратилось в долгий хрип. Во рту зародился и застрял комок крика. Руки человека взметнулись, закрывая голову и торс в отчаянном жесте. Но откуда-то снизу пришел рокочущий гул и холодное, густое, как пар, облако тумана объяло его, помиловав и скрыв. Оно накрыло все, сузив мир до размеров чахлых елей и мха под коленями, поляны и синего сумрака, почти до нормы мира. И тогда прозвучал голос: «Но ты влип, братец».
