В шесть утра я уже сидела за кухонным столом и перебирала гречку. Привычка старая, ещё от матери: высыпать на клеёнку, гонять пальцем крупу к краю, выбрасывать тёмные зёрнышки и мелкие камушки. Крупа тихо шуршала, за окном светлело медленно, будто нехотя, а по подоконнику снаружи ходил голубь и постукивал клювом по жести. На плите остывал чайник. Пахло вчерашним хлебом и той особой стылостью, какая бывает в квартире ранним утром, когда батареи ещё чуть тёплые.
Я потому и встала так рано, что плечо ныло. Растёрла его камфорой на ночь, а к утру всё равно заломило. Вот и сидела, перебирала крупу, чтобы руки были заняты.
В семь в дверь заколотили. Не позвонили — заколотили, кулаком, часто, будто пожар.
Я даже гречку рассыпала, вставая.
На пороге стояли соседи с четвёртого — Виталик и Оксана. Оба одетые, Оксана с сумкой через плечо, Виталик уже в куртке, и от обоих несло тем нервным весельем, какое бывает у людей перед большой покупкой.
— Нина Сергеевна, выручайте, — затараторил Виталик прямо с порога. — Посмотрите за Анькой, нам в Тюмень надо смотаться, там мужик Бэху ту самую продаёт, по пробегу почти девочка. Уйдёт же, если сегодня не приедем. Уже двое смотреть ездили.
Из-за их спин выступила Анька. Девочка стояла в стороне, в застёгнутой не на ту пуговицу кофте, с матерчатой сумкой в руках, и смотрела на меня спокойно, без слёз, без вопросов. Восемь ей было, девятый.
— Так вы её что, мне? — я растерялась. — А… до вечера что ли?
— Ну да, только до вечера, — Оксана уже переступала с ноги на ногу, глядя вниз, во двор, где, наверное, ждало такси. — Смотаемся туда-обратно. К девяти вернёмся, край — к десяти. Аньке я всё положила, там и покушать, и книжку.
— Может, к вам сходить, у вас переночует, если что…
— Да не будет никакого «если что», — засмеялся Виталик. — Дорога хорошая, за четыре часа долетим. Ань, ты у Нины Сергеевны будь умницей, поняла?
Анька кивнула. Так буднично кивнула, что у меня внутри что-то ёкнуло.
— Телефон-то ваш работает? — спросила я вдогонку, потому что они уже сбегали по лестнице.
— Работает, работает! — крикнул снизу Виталик. — Спасибо, Нина Сергеевна, с меня причитается!
Хлопнула подъездная дверь. Стало тихо. Мы с Анькой остались вдвоём в прихожей, и голубь всё стучал за окном.
— Ну что, — сказала я. — Проходи. Разувайся.
Она разулась аккуратно, поставила сандалии носками к стене, как будто ей сто раз показывали, как надо. Прошла на кухню, села на краешек табуретки и сложила руки на коленях.
— Есть будешь?
— Если можно.
Не «хочу — не хочу», а «если можно». У ребёнка так речь не ставится сама собой. Так говорят, когда боятся быть в тягость.
Я сварила ей ту самую гречку, добавила масла, налила молока в кружку. Она ела медленно, аккуратно, и ни крошки не оставила на столе.
— В какой класс ходишь?
— Во второй перешла.
— Читать любишь?
— Люблю. Мне баба Зоя книжки читала. Про Дюймовочку.
— А баба Зоя это кто?
Анька помолчала, водя ложкой по опустевшей тарелке.
— Папина мама. Она умерла. Зимой ещё.
— Извини.
— Ничего. — Она подняла на меня глаза, светлые, серьёзные. — У бабы Зои квартира была. Хорошая. С балконом.
Я тогда не придала этому значения. Мало ли что ребёнок скажет. Убрала посуду, достала ей старый альбом, что от внучки остался, и цветные карандаши. Анька устроилась на диване и стала рисовать — сосредоточенно, высунув кончик языка.
День тянулся спокойный. В обед я сварила суп, Анька помогала чистить картошку и делала это ловко, по-взрослому — ножик держала правильно, срезала тонко, шкурку в одну кучку, глазки выковыривала кончиком.
— Кто ж тебя так научил? — удивилась я.
— Баба Зоя. Мы с ней всегда вместе готовили. Она говорила, женщина всё сама уметь должна, чтоб потом ни от кого не зависеть. — Анька отложила очищенную картофелину. — А мама не любит готовить. Мама говорит, это скучно.
— А когда мама с папой уезжают, ты с кем остаёшься?
Она пожала плечами.
— По-разному. Раньше с бабой Зоей. Теперь бабы Зои нет. Один раз у тёти Светы ночевала, соседки со старого дома. Один раз просто дома одна была, два дня. Мне мама котлеты оставила и телефон дала, чтоб я, если что, позвонила.
— Одна? В квартире? — я даже ложку опустила.
— Ну да. Я не боюсь. Я телевизор смотрела и рано ложилась. — Она сказала это буднично, будто про поход в магазин. — Я привыкла ждать. Главное — не плакать, а то мама сердится, что я нюня.
Я промолчала. Что тут скажешь. Восемь лет девочке, а «главное — не плакать».
— А что за дело у мамы с папой всё время? — спросила я осторожно. — Ездят, ездят.
— Из-за бабушкиной квартиры, — вздохнула Анька совсем по-взрослому. — Они хотят её продать, а всё не получается. Мама говорит, кто-то мешает. Ругаются часто. Про бумажки какие-то, про долю. Я не понимаю. Я только знаю, что баба Зоя мне комнату оставила. С балконом. Она говорила: это твоё, Анюта, тут никто тебя не тронет.
К вечеру она нарисовала целый лист: дом с четырьмя окнами, солнце в углу, и три фигурки рядом — большая, средняя и маленькая.
— Это кто? — спросила я.
— Это баба Зоя, я и… — она запнулась. — Просто дом.
В восемь вечера я позвонила Оксане. Шли гудки, длинные, потом оборвались. Перезвонила — «абонент временно недоступен». Набрала Виталика — то же самое.
— Наверное, в дороге, — сказала я вслух, больше себе. — Связи нет.
Анька на диване подняла голову:
— Они долго ездят. Ничего.
Вот это «ничего» мне и не понравилось. Слишком спокойно она это сказала. Как человек, который привык ждать.
Я постелила ей на диване, дала свою старую сорочку вместо ночнушки, подоткнула плед. Она уснула быстро, а я до полуночи то ложилась, то вставала, набирала соседей — и всё «недоступен».
Утром в воскресенье телефоны молчали.
Я не паникёрша. Всякое бывает: заночевали в Тюмени, машину гоняли по сервисам, телефон разрядили, зарядки не нашли. Но нутром я уже чувствовала — не так всё просто.
Пошла к Раисе с третьего этажа. Раиса эту семью знала давно, ещё когда Виталик мальчишкой во дворе бегал.
— Заходи, — Раиса впустила меня в кухню, поставила чайник. — Чего с утра пораньше?
Я рассказала. Раиса слушала, поджав губы, и лицо у неё делалось всё темнее.
— Значит, Аньку тебе спихнули, — сказала она наконец. — Ну, это на них похоже.
— А что с ними? Ты будто не удивилась.
— А чему удивляться, Нина. — Раиса разлила чай. — Они с зимы как с цепи сорвались. Зоя, свекровь Оксанина, померла в январе. А у Зои квартира, ты же знаешь, на 8 Марта, двушка, хорошая, тёплая. И вот с этой квартиры всё и завертелось.
— А квартира кому досталась?
— В том-то и штука. — Раиса понизила голос, хотя мы были одни. — Зоя-то не дура была. Она незадолго до смерти завещание написала. И часть, слышь, часть отписала не сыну, не Виталику, а внучке. Аньке.
Я поставила чашку.
— Ребёнку?
— Ребёнку. Долю. Половину, что ли. Зоя, видать, чуяла, что сын с деньгами не дружит, вот и подстраховалась, чтоб девочке хоть угол остался. А вторую половину — Виталику. Так теперь пополам и выходит: полквартиры отцовы, полквартиры дочкины.
— И что, они квартиру продать не могут?
— Продать-то хотят, спят и видят. Только тут им коса на камень. — Раиса усмехнулась невесело. — Мне Оксана сама плакалась по осени. Говорит, покупатель есть, деньги хорошие дают, а продать не выходит. Потому что доля-то детская. А детскую долю просто так не продашь.
— Опека, — сказала я тихо.
— Во-во. Опека. — Раиса кивнула. — Оксана мне так и объясняла, злая вся: чтоб детскую долю продать, надо в опеку идти, разрешение брать. А опека разрешение даёт только если ребёнку взамен что-то дадут — или другое жильё, долю где-нибудь, или деньги на счёт положат, на Анькино имя, и не тронь потом до совершеннолетия. А им деньги-то живые нужны, в руки. Вот и бьются полгода, и всё никак.
Я сидела и складывала в голове картинку. Восемь лет девочке. Полквартиры на ней записано — единственное, что от бабки осталось. А родители полгода думают, как эти метры в машину переплавить.
— И Бэха эта… — начала я.
— А ты как думала. — Раиса махнула рукой. — Им бы Анькину долю обналичить да и жить красиво. Только закон-то не пускает. Ребёнок — он ведь тоже собственник, права у него не меньше, чем у взрослого. Хоть восемь лет, хоть восемьдесят.
— А как так вышло, что бабка внучке долю отписала, а не сыну целиком? — не поняла я. — Сын же вроде первый наследник.
— А через завещание, Нина. — Раиса подлила себе чаю. — Пока человек жив, он своим имуществом волен распорядиться как хочет. Хоть внучке, хоть соседке, хоть дворнику. Зоя завещание у нотариуса написала, честь по чести: половину квартиры — сыну, половину — внучке. И всё, комар носа не подточит. Виталик, я слышала, бегал потом, хотел оспорить, дескать, мать не в себе была, когда подписывала. Да куда там. Нотариус же смотрит, в здравом уме человек или нет. В здравом была Зоя, ещё в каком здравом. Хитрая была старуха, царствие небесное. Всё наперёд просчитала.
— И теперь у девочки — половина квартиры.
— Половина. По документам, по всем правилам. Оксана мне сама показывала бумагу из этого, как его, Росреестра — там чёрным по белому: собственник такая-то, доля одна вторая. Восемь лет собственнице. — Раиса покачала головой. — Вот и выходит: чтоб квартиру целиком продать, надо и Анькину половину продавать. А её не тронь без опеки. Оксана в опеку сунулась — а там ей: пожалуйста, продавайте, но девочке взамен дайте равное. Долю в другой квартире выделите или деньги на счёт ей положите, до восемнадцати лет неприкосновенно. А им деньги-то нужны сейчас и в руки. Вот и буксуют полгода.
Домой я шла как пришибленная. Анька встретила меня в дверях, уже одетая, причёсанная — сама, кое-как, косо, но сама.
— Мама с папой не звонили? — спросила она, и в голосе первый раз проскочило что-то тонкое, детское.
— Пока нет, солнышко. Наверное, машину выбирают, дело небыстрое.
Она кивнула и отвернулась, но я успела заметить, как у неё дрогнули губы.
Понедельник. Телефоны молчали третьи сутки.
И вот тут я уже не выдержала. Одно дело — присмотреть за ребёнком до вечера, и совсем другое — когда родителей нет и нет, и неизвестно, живы ли, и что с ними, и вернутся ли вообще. А у меня на руках чужая девочка, без единой бумажки, без страховки, без ничего. Случись что — я даже в больницу её не свезу, у меня на неё никаких прав.
Я села и позвонила в опеку. В районный отдел опеки и попечительства.
Трубку взяла женщина, представилась — Марина Андреевна. Я как могла спокойно всё изложила: так и так, соседи оставили дочь «до вечера», уехали в субботу в Тюмень за машиной, третьи сутки не отвечают, ребёнок у меня, восемь лет.
Марина Андреевна выслушала не перебивая. Потом спросила фамилию соседей, адрес. Я назвала. В трубке повисла короткая пауза, я услышала, как шуршат бумаги.
— Так, — сказала она другим уже голосом, повнимательнее. — Эта семья нам знакома. У нас по ним есть обращение. По имущественному вопросу.
— По квартире? По доле девочки?
— Откуда вы знаете про долю? — насторожилась Марина Андреевна.
— Соседка рассказала. Что бабушка внучке полквартиры завещала, а родители продать хотят и в опеку за разрешением ходили.
— Ходили, — сухо подтвердила она. — И получили отказ. Точнее, мы им поставили условие: чтобы согласовать продажу доли несовершеннолетней, они должны обеспечить ребёнку равноценную замену. Либо выделить долю в другом жилье, либо положить причитающиеся деньги на счёт на имя дочери. Родители на это не пошли. Их вариант нас не устроил — они хотели просто продать и распорядиться деньгами сами. Так закон не позволяет. Имущество несовершеннолетнего под защитой.
— И что теперь?
— А теперь, Нина Сергеевна, ситуация посерьёзнее квартиры. — Голос у неё стал жёстче. — Вы понимаете, что вы мне описываете? Ребёнок фактически оставлен без попечения родителей. Взрослые уехали, на связь не выходят третьи сутки, местонахождение неизвестно. Это уже не «присмотреть до вечера».
У меня похолодело внутри.
— Я не жалуюсь на них, — сказала я торопливо. — Я просто не знаю, как правильно. Девочка-то ни в чём не виновата.
— И правильно, что позвонили. Вы всё верно сделали. — Она помолчала. — Скажите, а вы готовы, чтобы девочка пока побыла у вас? Официально? Если родители не появятся, ребёнка нельзя вот так на птичьих правах держать. Либо мы её определяем — временно, пока родителей ищем, — либо оформляется предварительная опека на кого-то из близких. На человека, который рядом, кому ребёнок доверяет.
— А я могу? Я ж ей никто. Соседка.
— Родство тут не главное. — Марина Андреевна говорила размеренно, будто не в первый раз объясняла. — Предварительную опеку оформляют быстро, когда ребёнок остался без присмотра, а времени искать родню нет. Ставится тот, кто готов взять и кто ребёнку подходит. Проверяем, конечно, — жильё, здоровье, чтобы судимостей не было. Но это дни, не месяцы. Оформляется на время. А там уже видно будет: найдутся родители, объяснятся — одно. Не найдутся или откажутся — другое.
Я смотрела на Аньку. Она сидела на диване, обхватив руками колени, и делала вид, что рассматривает картинки в книжке. Но я видела — она слушает. Каждое слово ловит.
— Я подумаю, — сказала я в трубку. — Можно?
— Думайте. Только недолго. Я сегодня к вам пришлю специалиста — обстановку посмотреть, с девочкой поговорить. И заявление в полицию по родителям всё равно придётся подать, чтобы объявили в розыск. Пропали же люди, хоть и по своей воле. Диктуйте адрес.
Я продиктовала. Положила трубку. Руки у меня немного дрожали.
— Нина Сергеевна, — тихо позвала Анька. — Меня в детдом заберут?
Я подошла, села рядом.
— Нет, — сказала я твёрдо, хотя внутри всё плыло. — Никто тебя никуда не заберёт, пока я жива. Слышишь?
Она кивнула. И вдруг привалилась ко мне боком, осторожно, будто проверяя — можно ли. Я обняла её. Худенькая, тёплая, пахнет моей сорочкой и немножко карандашами.
— А папа с мамой? — прошептала она.
— Найдутся. Их поищут. Обязательно найдутся.
В обед пришла специалист из опеки — молодая, деловая, в тёмном пальто. Представилась Юлией. Обошла квартиру, заглянула на кухню, в комнату.
— Девочка где спит?
— Пока на диване. Я ей постелила. Если что — у меня комнатка есть, внучкина, там кровать. Внучка выросла, уехала, кровать пустует.
— Хорошо. — Юлия записала что-то. — Питание, режим? Гуляете?
— Кормлю три раза, суп варю. Гулять во двор выходим. Она смирная, много не просит.
— Это я вижу. — Юлия глянула на Аньку, та сидела тихонько над своим блокнотом. — Можно я с ней отдельно поговорю?
— Конечно.
Они ушли в комнату, минут десять их не было. Потом Юлия вышла одна, притворила дверь.
— Нина Сергеевна, вы понимаете, что предварительная опека — это ответственность? — сказала она вполголоса. — Это не «пусть поживёт». Вы за неё отвечаете: за здоровье, за учёбу, за всё. И имущество её вы обязаны беречь — ту самую долю. Ни продать, ни подарить, ни на себя переписать без нашего разрешения нельзя, даже думать забудьте. Опекун распоряжается имуществом ребёнка только в интересах ребёнка и только с нашего согласия. Понимаете?
— Понимаю. Мне чужого не надо. Мне бы девочку не потерять.
Юлия посмотрела на меня внимательно.
— Условия у вас хорошие. Ребёнок к вам тянется, это сразу видно, она про вас так тепло говорит. Если решитесь — собирайте документы, я вам список скину. Быстро всё сделаем.
Вечером, когда Анька уснула, я долго сидела на кухне в темноте. Гречка так и лежала недобранная на клеёнке — я про неё за три дня и забыла.
Я думала о Зое, которую почти не знала — так, здоровались во дворе. Тихая была старушка, в вязаной кофте, с сумкой на колёсиках. И вот эта тихая старушка, чуя недоброе, села и написала завещание. Отписала внучке полквартиры — не потому что не любила сына, а потому что слишком хорошо его знала. Знала, что деньги у него сквозь пальцы, что жена ему под стать, что если оставить всё им — от девочки ничего не останется, ни угла, ни копейки. И положила ей эти метры, как кладут в дорогу тёплую вещь. На вырост. Единственная во всём этом мире подумала о ребёнке всерьёз.
А сын с невесткой полгода бьются, как эту бабкину заботу обойти. Как детскую долю превратить в «Бэху, по пробегу почти девочку».
На четвёртый день, во вторник, телефон у меня зазвонил под вечер.
Виталик.
Я схватила трубку.
— Виталик! Живой? Вы где?!
— Да живые, живые, Нина Сергеевна, чего вы так кричите. — Голос у него был помятый, усталый, но не виноватый. — Тут такое дело вышло… Мы в Тюмени пока. Не сложилось с той машиной, с «Бэхой», хозяин слился в последний момент. Но нам тут другую подгоняют, из Кургана перегонят, надо подождать пару дней. Анька как там, нормально?
Я даже задохнулась от этого «пару дней».
— Виталик. Ты в своём уме? Четвёртые сутки! Телефоны отключены! Я не знала, живы вы или в кювете лежите! Ребёнок ждёт, извелась вся!
— Ну разрядились телефоны, ну что теперь. Зарядку в машине посеяли. — Он говорил лениво, будто про сущую ерунду. — Нина Сергеевна, вы это… посмотрите за Анькой ещё маленько, а? Мы как с машиной решим — сразу назад. Дня три-четыре. С меня причитается, я ж обещал.
— Виталик, — сказала я тихо и раздельно. — Я в опеку позвонила.
На том конце стало тихо.
— Куда?.. — переспросил он.
— В опеку. И в полицию заявление подали, вас в розыск объявили. Потому что нельзя ребёнка на четверо суток бросить и трубку не брать. Понимаешь? Нельзя.
— Ты что наделала?! — он взвился, вся лень слетела. — Ты зачем в опеку полезла?! Тебя кто просил?! Мы ж по-соседски! Оксан, слышь, она в опеку настучала!
В трубке загалдели два голоса, я разобрала оксанино визгливое: «Совсем сдурела бабка!»
— Виталик, — я старалась говорить ровно, хотя внутри всё колотилось. — Я не «настучала». Я не знала, что мне с ребёнком делать. У меня на неё никаких прав. Заболей она — я б её даже к врачу не отвела. А вас нет и нет. Что мне было делать?
— Дождаться нас, вот что! — орал он. — Мы б приехали! Теперь эти из опеки в квартиру полезут, копаться начнут, а нам с квартирой и так непросто, всю голову сломали уже! Из-за тебя всё!
И тут меня как обожгло. Вот оно. Не про Аньку он кричит. Про квартиру.
— Из-за квартиры переживаешь, — сказала я. — Не из-за дочки. Из-за доли её.
Он осёкся.
— Ты… ты не лезь не в своё дело.
— А это уже моё дело, Виталик. Ты мне её на руки оставил. Так что теперь это и моё дело тоже. — Я перевела дыхание. — Приезжайте. Забирайте дочь по-человечески. Опеке всё объясните — куда ездили, почему пропали. Может, и обойдётся. А будете морду воротить да тянуть — сами себе хуже сделаете.
— Мы приедем, — процедил он. — В выходные приедем. И заберём. И чтоб без глупостей мне.
— Ждём, — сказала я и положила трубку.
Меня трясло. Анька стояла в дверях комнаты, в моей длинной сорочке, босиком, и смотрела на меня во все глаза.
— Это папа звонил?
— Папа. Живы они, не переживай. В Тюмени. Скоро приедут.
— В выходные?
— В выходные.
Она постояла, потом спросила совсем тихо:
— А если не приедут?
Я хотела сказать «приедут», как положено. Но не смогла соврать этим серьёзным светлым глазам.
— Тогда, — сказала я, — тогда мы с тётей Мариной из опеки что-нибудь придумаем. Что-нибудь хорошее. Хочешь, ты пока у меня поживёшь? По-настоящему, с документами, чтоб всё правильно.
— Хочу, — сказала Анька сразу. Так быстро, что у меня сердце сжалось.
На следующий день я позвонила Марине Андреевне, всё пересказала — и про звонок, и про «пару дней», и про то, как Виталик про квартиру кричал.
— Понятно, — сказала она без удивления. — Что ж, хорошо, что хоть на связь вышли. Значит, живы, значит, не крайний случай. Но вы, Нина Сергеевна, вот что: начинайте собирать документы на предварительную опеку. Я вам список отправила. Оформим на время. Приедут родители, всё уладится по-хорошему — снимем. А не приедут или дальше так себя вести будут — у девочки хотя бы будет кто-то, кто за неё отвечает по закону. И долю её, кстати, теперь без опеки они и подавно никуда не денут. Мы за этой квартирой присмотрим.
— А имеют они вообще право её долю продать? — спросила я. — Если по-честному?
— Продать долю ребёнка можно, — терпеливо объяснила Марина Андреевна. — Закон не запрещает. Но только с нашего разрешения и только если ребёнок от этого не пострадает. Дадут ей взамен равноценное — комнату, долю, деньги на счёт, — тогда пожалуйста. А просто так, чтоб продать и деньги себе забрать, — нет. Это её собственность, не их. Родители ею распоряжаются, но не в свой карман, а в интересах дочери. Разница большая.
— Большая, — согласилась я.
Список документов оказался длинный, но не страшный: справки, характеристика, медицина. Я потихоньку начала собирать. Анька ходила со мной по поликлиникам, по кабинетам, сидела на стульчиках в коридорах, болтала ногами и рисовала в блокноте свои домики. С четырьмя окнами, с солнцем в углу.
В одном таком коридоре, пока мы ждали под кабинетом, она вдруг спросила:
— Нина Сергеевна, а если вы будете моя опекунша — это как?
— Это значит, что я за тебя отвечаю. Что живёшь ты у меня, я тебя кормлю, в школу собираю, к врачу вожу. Всё как положено.
— А мама с папой?
— А мама с папой остаются мама с папой. Опека — это не насовсем и не вместо них. Это пока. Пока у них не наладится. Наладится — вернёшься к ним. Не наладится — будешь у меня.
Она помолчала, покачала ногами.
— А комнату мою бабушкину… её не заберут?
— Не заберут, — сказала я твёрдо. — Комната твоя. Как баба Зоя и хотела. Пока ты маленькая, я за ней пригляжу, чтоб никто не тронул. А вырастешь — сама решишь, что с ней делать.
Анька кивнула, серьёзная, и вернулась к своему рисунку. Пририсовала к дому крылечко.
Выходные приближались.
В субботу утром — ровно через неделю после того, как они уехали, — я опять встала в шесть. Опять села за стол, опять высыпала гречку на клеёнку. Руки сами просили дела. За окном по подоконнику ходил тот же голубь, стучал клювом по жести. Анька спала на диване, свернувшись калачиком, и во сне держалась за край пледа.
Я перебирала крупу и слушала лестницу.
Приедут — не приедут. Заберут — не заберут. И если заберут, то куда: в новую жизнь с «Бэхой по пробегу почти девочкой» — или обратно в это вечное ожидание на чужих табуретках, в «если можно» вместо «хочу»? А доля, бабкин последний подарок, — устоит ли она против родительской жадности, или всё равно однажды растворится в чьей-то машине, в чьём-то долге?
Документы на опеку лежали у меня в папке на полке, аккуратной стопкой, каждая справка в своём файлике. Заявление в полиции — своим ходом, ему дан ход, номер записан на обложке папки. Марина Андреевна обещала быть на связи. Я сделала всё, что могла сделать тихо и по правилам, не хлопая дверьми, не крича, — как привыкла делать всё в жизни. Собрала бумажки, разложила по местам, приготовилась.
В десять минут восьмого на лестнице послышались шаги. Тяжёлые, мужские. Поднимались к четвёртому — а потом свернули к моей двери.
Анька заворочалась на диване, приподняла голову.
— Нина Сергеевна, — прошептала она, — это они?
Я отложила недобранную гречку. Вытерла руки о фартук. Встала.
Шаги замерли у моей двери. И — не звонок, а кулаком, как тогда, в прошлую субботу.
Я посмотрела на Аньку. Она смотрела на меня. За окном стучал голубь.
Я пошла открывать.
