– Ну и чего ты стоишь? Иди да скажи ей!
Галя высунулась из кассового окошка чуть не по пояс и едва не своротила стакан с ручками. «Восход» отработал последний сеанс, в фойе гасили верхний свет, пахло остывшим попкорном и мокрыми зонтами, а Олег Петрович Гаврилов стоял посреди этого пустого фойе с таким лицом, будто зашёл и забыл зачем.
– Чего сказать-то, – буркнул он.
– Того самого! Пять лет провожаешь. Пять, Олег! У меня дочка за это время школу окончила и замуж выскочила.
– Ну и молодец твоя дочка.
– Так и ты не пенёк!
Олег поправил на плече сумку с инструментом и сделал вид, что не расслышал. Он вообще многого не слышал из того, что ему выговаривали женщины. Такая уж выучка. Скажешь слово – придётся отвечать за два.
Было ему пятьдесят восемь, работал он электромехаником по лифтам и знал в своём районе каждый лифт, как родню. Один пел на четвёртом этаже, другой любил зависать в дождь, а третий капризничал, если в него заходило больше троих. Люди в подъездах здоровались с ним первыми. Мужики звали Петровичем, соседки – Олежкой, хотя мальчиком он не был уже лет сорок.
Дом у него был чистый, пустой и тихий. Мать он схоронил восемь лет назад, а больше в этом доме никого никогда и не жило.
Зато на кухне у Олега висел календарь. Отрывной, толстенький, на гвоздике у форточки. Каждое утро Олег отрывал листок, читал, что там написано на обороте, и складывал в коробку из-под ботинок. Не выбрасывал. Жалко было.
А в четверть десятого вечера он выходил из подсобки, где чинил очередной мотор, и шёл к «Восходу».
Лида выходила из служебной двери в двадцать минут десятого, в бежевом плаще, с сумкой на локте, поправляя воротник обеими руками сразу.
– Замёрзли уже? – спрашивала она.
– Терпимо.
И они шли через сквер к остановке. Двести сорок шагов – сосчитал однажды, со скуки, а потом жалел об этом. Последний автобус приходил в десять.
О чём говорят пять лет подряд два взрослых человека, которые толком ничего один про другого не знают? О погоде. О кино, которое Лида смотрела по сорок раз кусками, стоя у стенки с фонариком. О сестре, у которой живёт кот-разбойник, дерёт обои и остаётся безнаказанным.
Ну и о календаре, конечно.
– Сегодня пишут, что медную посуду надо чистить солью с уксусом, – докладывал Олег.
– А у вас медная посуда есть?
– Нету.
– Зачем тогда читаете?
– Так интересно же. Вдруг заведётся.
Лида смеялась – коротко, в воротник, будто стеснялась своего смеха. И у Олега от этого смеха что-то делалось в груди, чего он не умел назвать и потому не называл.
Подходил автобус. Лида поднималась на ступеньку, оборачивалась.
– До завтра, Олег Петрович.
– До завтра.
И всё.
Пять лет.
Судьба – известная затейница. Она этих двоих свела просто и грубо, как на танцах. В «Восходе» тогда встал подъёмник для инвалидной коляски, вызвали Олега, он провозился допоздна, а билетёрша Лида всё это время сидела в фойе на стуле и ждала, потому что уйти раньше мастера не имела права. Потом они вместе вышли на пустую улицу, и он проводил её до остановки. Просто потому, что темно.
Свела – и села в сторонке, подперев щёку. Ждать.
Ждала долго.
Во дворе, между тем, всё давно заметили. Скамейка у первого подъезда вела учёт строже, чем в бухгалтерии.
– Олежка, ты куда это на ночь глядя намылился?
– На вызов, теть Тась.
– Ага. С букетом.
– Это не букет. Это ветки.
– Ветки он несёт, – качала головой тётя Тася и поворачивалась к товаркам. – Мать померла, восемь лет один, и всё ветки. Ты, Олежка, гляди: пока раскачаешься, тебя и лифт не поднимет.
Мужики во дворе тоже интересовались, но по-своему, коротко.
– Ну как, Петрович?
– Нормально.
– Совсем нормально?
– Совсем.
И на этом мужской разговор заканчивался. Оттого Олегу с мужиками было куда спокойнее.
Потому что сам он умел всё, кроме одного. Он не умел говорить вовремя.
Это в нём сидело с молодости. Была у него когда-то Тоня из соседнего цеха, с рыжей чёлкой и злым характером, и он два года собирался ей сказать. Всё выбирал день поудобнее. То зарплата не та, то настроение не то, то мать нездорова.
– Успеешь, сынок, – отмахивалась мать. – Куда она денется?
Делась. Уехала в Волгоград к тётке, вышла там замуж и, говорят, была вполне счастлива.
С тех пор Олег и жил – аккуратно, ровно, откладывая. Завтра. Завтра скажу. Вон и календарь висит, листков в нём ещё сколько.
А Лиде было пятьдесят четыре.
Муж у неё пил, и она прожила с ним двенадцать лет, честно надеясь, что перестанет. Не перестал. Ушёл сам, к какой-то женщине с дачей, и Лида даже вздохнула тогда с облегчением, чего до сих пор немножко стыдилась. Дочка Юля выросла, окончила техникум и уехала в Тюмень, звонила по воскресеньям и звала к себе. А Лида не ехала.
Куда ехать, если в четверть десятого тебя ждут у служебной двери?
Она про Олега сестре докладывала подробно и почти каждый день.
– Ну и что он? – спрашивала Нюра.
– Ничего.
– Совсем ничего?
– Про календарь рассказывает.
– Лид, ему пятьдесят восемь. Он и в гробу будет про календарь рассказывать.
Лида обижалась и клала трубку. Зато на третий год связала ему носки. Толстые, серые, в резинку – он же по подвалам лазает, там холодно. Связала, положила в пакет и не отдала. Всё не было подходящего дня.
А у Олега в подсобке, в шкафу с ветошью, с весны стояла банка из-под краски. В банке той в марте два дня простояли три тюльпана.
Он купил их восьмого числа у метро, замотал в газету и всю смену репетировал. Даже слова придумал: мол, Лида, вы не подумайте ничего такого, это просто праздник. А вечером она вышла из служебной двери не одна, а с какой-то тёткой из бухгалтерии, и они дошли до остановки втроём, обсуждая цены на творог.
Тюльпаны Олег домой не понёс. Стыдно было. Поставил в банку в подсобке и потом три дня старался туда не смотреть.
А в сентябре, уже под самыми липами, Лида обронила на ходу, что дочка опять зовёт её в Тюмень.
– Насовсем?
– Насовсем. Квартиру там снимают трёхкомнатную. Говорит: мам, ну сколько можно.
– А вы?
– А что я, – Лида поправила воротник обеими руками сразу. – Внуков нянчить, конечно. Дело хорошее.
– Хорошее, – согласился Олег.
– Вот и я говорю.
Они прошли фонарь, второй, третий.
– Юля уже и билет присмотрела, – добавила она. – На зиму.
– Далеко Тюмень.
– Далеко.
Тут бы ему и открыть рот. Всего два слова: не езжайте. Или даже одно.
– Дожди зарядили, – выговорил Олег. – По календарю до конца недели.
Лида кивнула и остаток дороги смотрела себе под ноги.
Так они и ходили – он с недосказанным словом, она с пакетом.
В ту осень дожди взялись всерьёз. Двор развезло, липы облетели за одну ночь, и «Восход» в мокрой темноте стоял, как пароход, у которого выключили машины.
Олег в тот вечер задержался. На Садовой в третьем подъезде застряла бабушка с внуком, и пока он их доставал, пока успокаивал, пока проверял тросы – набежало почти сорок минут. Он бежал через сквер и злился на себя.
Но Лида ждала.
Стояла под козырьком, руки в карманах, и смотрела на него как на своего.
– Я думал, вы уехали.
– А я подумала, что вы придёте.
До остановки дошли без единого слова. И вот тут-то Олег и решил, что скажет. Прямо сейчас, у скамейки, где фонарь. Даже слова расставил по порядку.
– Лида.
– Да?
– Завтра похолодает. По календарю.
– Спасибо, что предупредили, – отозвалась она ровно.
Автобус подошёл. Лида поднялась на ступеньку и не обернулась.
Олег дошёл до дома, сел на табуретку в прихожей, не разуваясь, и сидел так минут двадцать.
А утром оторвал листок. Двадцать седьмое октября. На обороте – про то, как правильно хранить лук.
Вечером Лида не вышла.
Он прождал у служебной двери до половины одиннадцатого. Дёрнул ручку – заперто. Обошёл здание кругом. Свет нигде не горел, зато на стеклянных дверях с той стороны белела бумажка, которую в темноте было не разобрать.
Утром он вернулся и прочитал.
«Уважаемые зрители! Кинотеатр „Восход“ закрывается. Благодарим вас за годы».
Всё.
Олег стоял перед этой бумажкой, читал её в четвёртый раз, и до него медленно доходило простое.
Он не знает её фамилии.
Не знает адреса. Не знает, есть ли у неё телефон, ведь за пять лет он ни разу не спросил номер – зачем, если завтра всё равно увидимся? Знает только, что она садится в двадцать четвёртый и едет до конца, и что у сестры кот дерёт обои.
Тогда он пошёл искать Галю. Кассу к тому времени вывезли, окошко забили фанерой, а сама Галя, как сказал сторож у бокового входа, уехала к матери в Кировск.
– А билетёрша? Лидия…
– Слушай, мужик, – сторож зевнул. – Тут за месяц человек тридцать уволили. Я их всех по именам не помню. Ты в контору иди, на Пушкина. Только там тебе ничего не скажут.
В конторе ему ничего и не сказали. Женщина за столом даже не подняла глаз.
– Персональные данные не выдаём.
– Мне бы только адрес.
– Тем более адрес.
Он вышел на улицу и первый раз в жизни пожалел, что не умеет ругаться.
Всю неделю Олег ходил на работу, чинил лифты, обедал, отрывал листки. Тридцатое. Тридцать первое. Первое ноября. И каждый вечер в четверть десятого ноги сами несли его к «Восходу», где было темно и заколочено.
Сменщик Михалыч на четвёртый день не выдержал.
– Петрович, ты часом не заболел?
– С чего взял?
– С того, что ты вчера в шестом подъезде масло залил в приямок вместо редуктора. Я такого за двадцать лет не видал.
Олег повертел в руках отвёртку и ничего не ответил.
– Ты вот что, – Михалыч закурил в форточку. – Ты не молчи. Молчание, оно, знаешь, как ржавчина. Снаружи ничего, а внутри уже труха.
А Лида в те дни красила забор.
Забор краски не просил, штакетник и так стоял крепкий, и не время было красить. Просто руки надо было куда-то деть, а голову – чем-то занять. В сарае нашлось полбанки зелёной краски и столько же синей. Лида прикинула, что до угла хватит одной, а дальше видно будет.
Нюра приходила по вечерам с непроданными кроссвордами и садилась на крыльцо.
– Ты бы хоть перчатки надела.
– Мне так удобнее.
– Лид.
– Что?
– Он же искать будет.
Лида макнула кисть в банку и провела по доске длинную ровную полосу.
– Не будет, – ответила она спокойно. – Он завтра будет. Он всю жизнь завтра.
– А ты?
– А я больше не завтра. Я, Нюр, устала. Пять лет каждый вечер причёсывалась перед зеркалом в подсобке. Пять лет плащ этот дурацкий гладила. Хватит уже.
– В Тюмень, значит.
– В Тюмень. После Нового года. Юле я уже написала.
– Написала она, – Нюра покачала головой и полезла в карман за очками, хотя читать было нечего.
Больше Нюра ничего не сказала. Потом взяла вторую кисть и стала красить с другого конца – синей. Так и вышло. До угла забор получился зелёный, а дальше синий, и никто в посёлке этого после не понял.
На восьмой день Олег сделал то, чего не делал пять лет.
Сел в двадцать четвёртый.
Автобус шёл долго, через мост, через промзону, мимо гаражей, потом свернул к частному сектору и покатил вдоль заборов. Олег смотрел в окно и думал. Она тут ездила каждый вечер. Одна. Сорок минут. А он поворачивался и шёл домой, довольный собой. Проводил.
Конечная оказалась круглым пятачком у водокачки. Пять домов, магазин, а сбоку – синий газетный киоск с приклеенными изнутри выцветшими обложками.
Больше искать было негде, поэтому Олег пошёл к киоску.
В окошке сидела женщина в двух кофтах, рыжеватая, с очками на цепочке. Она глянула на него поверх стёкол, и Олег понял, на кого она похожа.
– Здравствуйте. Я ищу Лидию.
– Какую Лидию?
– Она в «Восходе» работала. Билетёршей.
Женщина сняла очки.
Медленно.
– А вы кто будете?
– Олег. Олег Петрович. Я…
И тут он застрял. Кто он ей? Провожатый? Знакомый? Мужчина, который пять лет рассказывал, как чистить медную посуду?
– Гаврилов Олег Петрович, – выговорил он наконец. – Мастер по лифтам.
Нюра – а это была она – закрыла окошко на щеколду, вышла из киоска и встала перед ним, скрестив руки на груди. Ростом она была ему по плечо, зато смотрела так, что Олег мысленно снял шапку.
– Значит, добрался, – начала Нюра. – Пять лет – и добрался. Не прошло и года.
– Она здесь?
– Здесь. Вон тот дом, зелёная крыша. Только ты погоди туда бежать.
– Почему?
– Потому что я на тебя посмотреть хочу, – Нюра обошла его кругом, как подержанный шкаф. – Она про тебя мне пять лет говорила. Каждый божий вечер. Что ты калитку у пятого подъезда сам починил и денег не взял. Что тебе в подъезде яблоки суют. Что ты про соль с уксусом рассказываешь. Я уж думала, ты выдуманный.
– Я настоящий.
– Оно и обидно.
Мимо проехал грузовик, обдав их мокрым песком. Нюра поморщилась.
– Она мне носки для тебя показывала. Три года назад вязала. Так в пакете и лежат, в шкафу. Я ей говорю – отдай. А она – неудобно. Понимаешь ты, что творится? Ей неудобно! Тебе неудобно! Один другого стоите.
– Я хотел, – глухо отозвался Олег. – Я много раз хотел.
– Хотел он.
Нюра вздохнула и вдруг перестала быть грозной. Стала просто немолодой уставшей женщиной в двух кофтах, у которой в киоске плохо расходятся кроссворды.
– Ты меня послушай, Олег Петрович. Мне шестьдесят один, я тебе плохого не насоветую. Женщина – она ведь не автобус. Следующей может и не быть.
– Она обиделась?
– Она сдалась, – Нюра посмотрела на него в упор. – Это хуже. Обида проходит. А сдаются один раз.
Олег стоял, комкая в кармане шапку. Мимо прошла тётка с ведром, поздоровалась с Нюрой, оглядела его с ног до головы и пошла дальше, оборачиваясь.
– Иди уже, – Нюра махнула рукой. – Только с пустыми руками не ходи. И про календарь свой – ни слова, слышишь? Ни единого!
В магазине у водокачки Олег взял коробку конфет и три хризантемы. Хризантемы были жёсткие, кладбищенские, но других в ноябре не держали, а идти с пустыми руками ему уже один раз запретили.
Дом с зелёной крышей стоял третьим от угла. Забор свежий, крашеный, только до угла доски зелёные, а дальше синие, точно маляр посреди работы передумал. У крыльца стояли вёдра, перевёрнутые на зиму.
Лида открыла в халате и сначала не узнала. А потом узнала и схватилась за косяк.
– Олег Петрович?
– Здравствуйте, Лида.
– Как вы…
– На двадцать четвёртом.
Она стояла в дверях и не приглашала войти. За её спиной в глубине дома работал телевизор, и оттуда тянуло жареной картошкой.
– Меня сократили, – она заговорила быстро, торопясь оправдаться. – Кинотеатр продали. Там будет магазин. Обувной, кажется. Или мебельный, я не поняла.
– Я знаю. Я бумажку читал.
– Я хотела… – Лида запнулась. – Я не знала, как вам сказать. Мы же с вами только у дверей и встречались. Не приходить же мне было к вам домой. Я и адреса вашего не знаю.
– И я вашего не знал.
– Вот видите.
С крыши сорвалась капля и звонко ударила в перевёрнутое ведро.
– Ну, значит, всё правильно вышло, – Лида попыталась улыбнуться. – Я ведь после Нового года к дочке уезжаю. Билет уже взят. Так что не сердитесь на меня, ладно? Хорошие были пять лет. А теперь идите, темнеет.
И начала закрывать дверь.
Вот тут Олега и прорвало.
Он вспомнил Тоню с рыжей чёлкой. Вспомнил мать с её «успеешь, сынок». Вспомнил три тюльпана в банке из-под краски и то, как стоял у заколоченной двери и не знал даже фамилии.
И вставил в проём ногу в рабочем ботинке.
– Лида. Я к вам не за этим приехал.
– А за чем?
– Я вас пять лет провожал.
– Я помню, – тихо ответила она.
– Так вот. Я больше не хочу вас провожать. Надоело.
Лида отпустила дверь и посмотрела на него уже совсем по-другому.
– Я не так сказал, – торопливо поправился Олег, чувствуя, что тонет. – Я хотел сказать… Я хочу, чтобы мне некого было провожать. Чтобы вы уже дома были. У меня. Или я у вас. Мне без разницы, честное слово, я и тут могу, тут воздух хороший.
Он выдохнул и добавил, для верности:
– Я непьющий. Квартира двухкомнатная, тёплая. Лифт свой, я его сам обслуживаю, он не застревает.
– Олег Петрович…
– И ещё. Мне пятьдесят восемь. Я уже один раз до завтра дотянул. Второй раз не выдержу.
В доме на плите зашипело – видно, пригорела картошка. Лида даже не обернулась.
– Носки, – выговорила она.
– Что?
– Носки я вам вязала. Серые. Три года назад. Никак не отдавала, всё думала – а вдруг вы не так поймёте.
– Я так пойму, – кивнул Олег. – Я вообще всё правильно понимаю. Только медленно.
И тогда Лида засмеялась – коротко, в воротник халата, как всегда смеялась в сквере под фонарём. Затем отступила в сени.
– Заходите уже. И цветы давайте сюда. Картошка горит.
Билет Лида сдала на другой день. Юля сначала обиделась, потом расплакалась в трубку, а под конец разговора велела передать этому мастеру, чтобы приезжали летом оба и без разговоров.
Расписались они в феврале, тихо, без всякой свадьбы. Он в новом пиджаке, она в синем платье, Нюра свидетельницей и соседская внучка с букетом. Нюра на весь загс сморкалась в платок и уверяла, что это от сквозняка.
Лида переехала к нему в город, в двухкомнатную. Дом с зелёной крышей продавать не стали – летом ездят туда, потому что там огурцы и воздух.
Носки Олег носит. Протёр на пятке за первую же зиму, Лида заштопала и пообещала связать новые, а он ответил, что новых не надо, надо эти.
Про забор она ему рассказала только весной, когда красили его заново, уже в один цвет. Олег выслушал, покивал и полдня после этого ходил хмурый, а вечером принёс из сарая новую кисть и банку зелёной.
– Синей больше не будет, – объявил он.
– Ты чего, Олежа?
– Ничего. Не будет, и всё.
А восьмого марта он теперь дарит ей тюльпаны. Всегда три, всегда красные, и суёт их прямо в прихожей, не дожидаясь, пока она разденется.
А календарь так и висит на кухне у форточки, на своём гвоздике.
Только теперь Олег отрывает листок не сам.
Он будет вставать раньше, ставить чайник и ждать, пока Лида выйдет в халате, сонная, с непричёсанной косой. Она подойдёт к календарю, оторвёт листок, перевернёт его и прочитает вслух что-нибудь про то, как выводить пятна от свёклы или чем поливать герань в марте.
– Пригодится? – спросит она.
– А как же, – скажет Олег. – Обязательно пригодится.
И один листок, старый, мятый, за двадцать седьмое октября, будет лежать у него в кошельке, за пропуском. Лида про него однажды узнает, повертит в руках и не поймёт, что в нём такого.
– Тут же про лук, Олежа.
– Ну да. Про лук.
И спрячет обратно.
А поздно вечером, когда за окном протащится последний рейс и мигнёт фарами на повороте, Лида поднимет голову от вязания и скажет, будто в шутку:
– Опоздали мы с тобой на автобус, Олег Петрович.
– Не опоздали, – ответит он. – Пешком дошли.
