– Квартиру оформи на меня, чтобы твоя женушка при разводе ее не оттяпала!
Слова свекрови донеслись из прихожей четко и нагло. Алевтина Петровна даже не подумала понизить голос, хотя прекрасно знала: я на кухне, режу салат к ужину.
Я так и застыла у стола. Из прихожей донеслось шуршание: Игорь снимал куртку. Муж только вернулся с работы, и мать перехватила его у самого порога.
– Мам, ну ты чего придумываешь, – тихо, как-то по-мальчишески пробормотал он. – Мы с Катей три года вместе живем. Какой развод?
– Обыкновенный! – Алевтина Петровна повысила тон, сбрасывая туфли. – Сейчас все разводятся. Сегодня любовь-морковь, а завтра она тебя по судам затаскает. Вы три года по съемным углам мотаетесь, пока эти миллионы собираете! А теперь квартиру покупаете. Деньги-то наследственные, бабушкины, плюс твои накопления. Катька там ни рубля не вложила. Оформим дарственную на меня, так надежнее. Мое слово – кремень, ты же знаешь.
Я аккуратно положила нож на стол. Руки не слушались, а в груди разлилась холодная злость. Три года я была для этой женщины идеальной невесткой: пекла пироги к ее приходу, часами выслушивала жалобы на давление, выбирала путевки в санатории. И вот теперь я – «женушка», которая спит и видит, как бы оттяпать чужие квадратные метры.
Медленно, стараясь дышать ровнее, я вышла в прихожую.
***
Алевтина Петровна стояла перед зеркалом, поправляя пышный начес на голове. Заметив меня, она даже не вздрогнула – лишь равнодушно посмотрела и фальшиво улыбнулась.
– О, Катенька, а мы тут как раз про покупку говорим, – благостно запела свекровь, будто минуту назад не хоронила наш брак. – Надо же все юридические тонкости учесть, дело-то серьезное.
Игорь стоял рядом, опустив голову. Эта его поза, это трусливое, покорное молчание вывело меня сильнее, чем наглая хватка его матери.
– Я все слышала, Алевтина Петровна, – голос прозвучал на удивление спокойно, даже сухо. – Про «женушку» и про «оттяпать» тоже.
Свекровь поджала губы, но тут же перевела дух и пошла в атаку. Она была из тех пробивных женщин, что в советские годы без труда выбивали дефицитные гарнитуры в профкомах.
– Ну и хорошо, что слышала! – отрезала она, упирая руки в бока. – Честнее будем. Ты, Катя, не обижайся, но жизнь – штука длинная. Игорь – мой единственный сын, и я должна его обезопасить. Вот родишь ребенка, проживете лет десять, тогда и поговорим о долях. А пока недвижимость побудет на мне. Так всем спокойнее.
– Кому «всем»? – Я повернулась к мужу. – Игорь, ты тоже так думаешь? Тоже считаешь, что я за твои метры замуж выходила?
Муж наконец поднял глаза. В них читалась немая, паническая просьба: «Катя, ну не устраивай скандал, промолчи, потом разберемся».
– Кать, ну мамуля просто переживает, – замямлил он, пытаясь обнять меня за плечи. – Чисто формально ведь… Какая разница, на ком квартира записана? Мы же там жить будем. Нам никто не мешает.
Я сделала шаг назад, сбрасывая его руку:
– Огромная разница, Игорь. И если ты ее не видишь, то я вижу прекрасно.
Алевтина Петровна победно хмыкнула и по-хозяйски прошла в комнату, оглядывая мебель.
– Ладно, молодежь, повздорили и хватит, – бросила она через плечо. – Игорь, завтра в два часа жду тебя у нотариуса, я уже обо всем договорилась. Документы возьми с собой.
***
Когда за ней закрылась дверь, в квартире повисла та удушливая тишина, какая бывает перед сильной грозой, когда замолкают даже птицы. Я вернулась на кухню и принялась механически смахивать порезанные помидоры в салатник.
Игорь пришел следом. Он сел на табуретку у окна и закурил, хотя мы договаривались не дымить в комнате. Замечание я делать не стала. Было плевать.
– Кать, ну чего ты надулась? – тихо спросил он, пуская дым в форточку. – Мать – пожилой человек, у нее свои пунктики. Ей так спокойнее. Кать, ну мы же завтра эту двушку покупаем, документы уже у нотариуса готовы. Сделаем ремонт, как ты хотела. Кухню тебе выберем светлую. Что изменится-то от бумажки?
Я посмотрела на чайник. На его начищенном боку причудливо искажалось мое лицо.
– Изменится все, Игорь, – я села напротив. – Суть в том, что ты мне не доверяешь. Ты идешь на поводу у матери, которая заранее считает меня воровкой. Мы три года копили! Да, деньги с продажи квартиры твоей бабушки – это основа. Но мы три года во всем себе отказывали. Моя зарплата полностью уходила на жизнь, а твою мы откладывали. Получается, я три года просто обеспечивала твой быт и комфорт в этой съемной квартире, пока ты копил себе на личное жилье?
– Ну зачем ты так выворачиваешь? – Игорь нахмурился, туша сигарету о край старой консервной банки. – Мы же семья. Все общее.
– Твоя мама считает иначе. Так почему квартира должна быть ее?
Муж промолчал, снова уставившись в пол. В этот момент я вдруг увидела его со стороны: не любимого мужчину, с которым собиралась встретить старость, а чужого, слабого тридцатилетнего мальчика, который до сих пор намертво держится за мамину юбку.
Я вспомнила, как полгода назад мы выбирали плитку для ванной. Игорь соглашался со всем, но стоило Алевтине Петровне назвать наш выбор «цыганщиной», как он на следующий же день повздорил со мной и повез кафель обратно в магазин. Тогда я списала это на мягкий характер. Теперь поняла: это не мягкость, это диагноз.
– Если ты завтра пойдешь к нотариусу, – сказала я медленно, взвешивая каждое слово, – я соберу вещи. В этот же день.
Игорь вскинул голову. В его глазах удивление сменилось глухой обидой, которая тут же перешла в злость.
– Ты меня шантажируешь? Из-за куска бетона? Значит, мать права была? Тебе только метры нужны?
Упрек ударил наотмашь. Я вспомнила, как долго строишь карточный домик: дунешь случайно – и он летит вниз. А ты просто стоишь и смотришь на разлетевшиеся карты.
– Нет, Игорь, – я поднялась из-за стола. – Мне нужны были не метры. Мне нужен был муж. Но его здесь, кажется, никогда и не было.
День у нотариуса
Всю ночь мы спали, отвернувшись друг от друга. Кровать казалась огромной, ледяной. Я слушала его ровное дыхание и понимала, что обратного пути нет. Даже если он сейчас откажется от маминой затеи, этот привкус гнили внутри останется навсегда.
Утром Игорь ушел на работу молча, бросив на ходу короткое: «Пока».
Я взяла отгул. Вместо офиса достала из кладовки старый синий чемодан с оторванной ручкой – тот самый, что мы покупали для первой поездки на море. Помнится, в аэропорту мы долго смеялись, перевязывая его скотчем…
Вещи собирались на удивление быстро. Три года жизни легко уместились в два чемодана и несколько коробок. Книги, одежда, любимая кружка с дурацким принтом. Оказывается, у человека не так уж много своего, если разобраться.
Около двух часов дня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Алевтина Петровна». Я замялась, но трубку взяла.
– Катя, – ее голос был непривычно вкрадчивым, с легкой хрипотцой. – Вы там с Игорем не ругайтесь. Я ведь как лучше хочу. Мужчины – они же как дети, ничего в законах не смыслят. Оформим на меня, а я потом на внука завещание напишу. Честное слово! Ты девка хорошая, работящая, я же вижу.
Я слушала этот приторный сироп и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.
– Алевтина Петровна, вы у нотариуса сейчас?
– Да, сидим вот, ждем юриста. Игорь документы заполняет.
– Передайте ему, что ключи от квартиры я оставила на тумбочке. Хозяйку я уже предупредила, коробки заберу завтра, когда его не будет дома.
В трубке воцарилось молчание. Потом свекровь шумно выдохнула, и весь ее ласковый тон испарился.
– Ах вот ты как! – зашипела она. – Гонор свой показываешь? Ну и катись! Напугала ежа голым задом. Игорь себе еще сотню таких найдет, без претензий на чужое добро. Ишь, цаца какая выискалась!
– Всего доброго, Алевтина Петровна, – тихо ответила я и повесила трубку.
***
Я сняла маленькую однокомнатную хрущевку на пятом этаже без лифта. Окна выходили на старый парк, где по вечерам глухо шумели тополя.
Первые дни были самыми тяжелыми. Возвращаешься после работы, а вокруг – чужие обои в цветочек, скрипучий диван и звенящая тишина. То и дело хотелось взять телефон – проверить, не написал ли Игорь.
Он написал. Через неделю.
«Кать, ты совершила глупость. Мама просто подстраховалась. Квартира куплена, оформлена на нее. Мы могли бы жить там. Возвращайся, я тебя люблю. Маме я сказал, чтобы она к нам не лезла».
Я долго смотрела на экран. «Мама подстраховалась», «квартира оформлена на нее». Он так ничего и не понял. Он искренне считал меня капризной дурой, которая просто психанула из-за какой-то бумажки. Игорь не видел, что предал меня еще там, в прихожей, когда послушно разглядывал носки своих ботинок.
Я удалила сообщение и заблокировала его номер.
Прошло три месяца. Осень окончательно вступила в свои права, раскрасив деревья под окнами в багровый и золотой. Я потихоньку обживала свое скромное убежище: купила новый торшер, расставила на подоконнике горшки с геранью.
В ту субботу я варила кофе. Самый обычный, с корицей, как люблю только я. На кухне было тепло и пахло уютом. Вдруг в дверь постучали – негромко, нерешительно.
Я подошла к глазку. На площадке стоял Игорь. Он сильно похудел, куртка висела на нем как-то мешковато, под глазами залегли темные тени. В руках он сжимал пакет с пирожными из кондитерской у нашего старого дома.
Я открыла дверь, но цепочку снимать не стала.
– Привет, Кать, – тихо сказал он, пытаясь улыбнуться. – Я еле тебя нашел через твою подругу.
– Привет, Игорь. Зачем пришел?
– Устал я, Кать, – он прислонился лбом к косяку. – Не могу в той новой квартире находиться. Мать туда каждые выходные приезжает. Шторы свои повесила, замки сменила, говорит: «Моя собственность, имею право проверять, как сын живет». Мы ругаемся постоянно. Я съехал от нее на съемную. Квартиру эту она теперь вообще сдать хочет чужим людям.
Я смотрела на него и не чувствовала ни злорадства, ни жалости. Было только странное, глухое опустошение.
– Рада, что ты наконец начал взрослеть, Игорь, – сказала я честно. – Но мне пора. Кофе выкипит.
– Кать, давай начнем сначала? – в его голосе прорезались те самые мальчишеские, просительные нотки. – Заберем заявление из ЗАГСа. Я все понял. Мне никто не нужен, кроме тебя.
Я посмотрела на пакет с пирожными в его руке. Вспомнила наши вечера, наши общие три года экономии на съемной квартире. Все это казалось теперь кадрами из чужого, до смерти надоевшего кино.
– Знаешь, Игорь, – я чуть улыбнулась, качнув головой. – Твоя мама была права. Жизнь – штука длинная. И хорошо, что мы вовремя все поняли.
Я аккуратно прикрыла дверь и повернула ключ. Из кухни пошел плотный, густой кофейный аромат. Напиток уже поднимался к краям турки, и я успела вовремя снять ее с плиты. Ни одна капля не пролилась мимо.
