Холодный чай в фаянсовой кружке отдавал мелиссой и засыхающими листьями смородины. Я сидела на третьей ступеньке крыльца, подстелив старую перьевую подушку, и смотрела, как по дорожке, выложенной битым красным кирпичом, шествует он.
Белое раскормленное чудище весом с хорошего поросенка, с литой грудью и лапами толщиной в мое запястье. Каждым своим шагом он словно вколачивал невидимые сваи в землю нашей Верхней Подволоки.
Гоша… Мой единственный сожитель на седьмом десятке лет, не считая кота. Скажи мне кто-нибудь в мае, что я променяю тихие вечера с вязанием на это пернатое иго, я бы просто молча ушла в дом.
С тех пор как три года назад ушел Андрей, а дети окончательно окопались в городе, моим главным собеседником сделалось радио «Радонеж» да старый кот Васька, который к весне совсем оглох и целыми днями спал на печи.
А тут по весне в деревне начался разброд.
Сначала у Лиды из погреба утащили два бочонка огурцов. Потом у Степановны ночью сняли алюминиевую флягу, которую она сушила на плетне. Поползли слухи про пришлых воров со станции.
Степановна тогда пришла ко мне через межу, оперлась на забор и проговорила, вытирая пот выцветшим платком:
– Валентина, ты бы собаку завела. Хоть лаять будет.
Советовала взять кавказскую овчарку у ее зятя. Но я как представила лохматое чудище размером с комод, у меня в носу засвербело, с детства от собачьей шерсти глаза слезятся. Да и варить кастрюлями кости такому теленку с моей пенсией – задача неподъемная.
Отвергла я этот совет и решила, что обойдусь крепким дверным засовом.
В субботу мне нужно было купить рассаду томатов, и я поехала на районный рынок. Пройдя мимо рядов с визжащими поросятами, в самом тупике я наткнулась на старичка. Перед ним стояла сплетенная из ивовых прутьев корзина, из которой торчала длинная, снежно-белая шея, увенчанная головой с крупным оранжевым выростом.
Птица не суетилась.
Она смотрела прямо на меня. Маленькие глаза цвета колодезной воды были совершенно неподвижны. В них читалось ледяное равнодушие и непоколебимая уверенность в собственном превосходстве.
– Бери, хозяйка, холмогорский чистокровный, – произнес старичок, затягиваясь самокруткой с черным от травмы ногтем. – Третий год пошел. Мужик сердитый, спуску не дает никому. У меня на подворье индюка ушатал. За полцены отдам.
Домой я возвращалась с гусем.
Гусь прошелся по двору, отряхнул могучие крылья, задел куст крыжовника, и с того посыпались зеленые завязи. Оглядел корыто с дождевой водой и зашипел. Не знаю зачем. Для профилактики, наверное.
– Ну… добро пожаловать. Будешь Гошей, – улыбнулась я.
Гоша посмотрел на меня ледяным глазом и пошагал инспектировать лопухи у забора.
Жизнь под присмотром Гоши потекла по новому руслу. Эта птица обладала феноменальной памятью на лица. Границы моего участка он выучил за два дня. Все, что находилось внутри, он признал своей собственностью, включая меня.
Гоша облюбовал себе место под яблоней, откуда просматривалась калитка. Стоило чужой курице просунуть голову под забор, Гоша вытягивал шею параллельно земле и шел разбираться. Курица уматывала так, будто за ней гналась стая волков.
Как-то ко мне пришла Тоня-почтальонка. Женщина крепкая, деревенские собаки ее уважали, она всегда носила в кармане обрезки ливерной колбасы.
Я сидела на грядке и выдергивала корни пырея. И вдруг раздался сиплый свист, похожий на закипающий старый чугунный чайник. Я приподнялась.
Тоня сделала всего два шага по настилу. Сумка ее, набитая газетами, покачивалась на бедре. Гоша пошел на нее качающимся шагом, почти касаясь клювом досок. Его белые крылья были приоткрыты, отчего он казался вдвое шире.
– О господи, Валя, это что, гусь у тебя? – весело крикнула Тоня и потянулась в карман за дежурной корочкой. – У, сердитый какой…
Договорить она не успела. Гоша резко сократил дистанцию. Перепончатые лапы зашлепали по дереву с сухим стуком. Тоня выставила сумку.
Гоша с размаху ударил крылом по брезенту, звук получился такой, будто доской по забору треснули. В следующую секунду его клюв схватил плотную ткань ее юбки в горох. Тоня вскрикнула, дернулась назад, но Гоша держал крепко и мелко тряс головой. Газеты посыпались в лужу у колодца.
– Валька! Да уйми ты своего волкодава! Он мне щас ногу откусит! – взревела почтальонка.
Она крутанулась на месте и буквально вывалилась за калитку.
Я подбежала к забору.
– Тонечка, живая? – испуганно крикнула я.
– Да какая тебе живая, Валя… – сипло отозвалась Тоня, держась за грудь. – Вот, что, дорогая. Я к твоему дому больше не подойду. Газеты возле калитки оставлять буду.
Я собрала по двору промокшие квитанции и вынесла Тоне баночку варенья. Почтальонка варенье забрала и ушла.
Через три дня ко мне пожаловал капитан Прохоров, наш участковый. Мужчина солидный, с намечающимся животиком под форменной рубашкой. Пришел при параде, с кожаной папкой под мышкой. Я сидела на веранде, перебирала щавель.
Прохоров открыл калитку уверенно. Табличку «Осторожно, злой гусь», которую я прикрутила проволокой, он проигнорировал.
– Гражданка Дмитриевна, – зычным голосом начал он, проходя по дорожке. – На вас заявление от Козловой Антонины поступило…
Я увидела, как из-за куста смородины выдвинулась белая туша. Гоша шел боком, косясь на начищенные черные туфли участкового. Папка Прохорова заскрипела, когда он переложил ее в другую руку.
– Товарищ капитан! Вы стойте, не машите руками! У него характер сложный! – крикнула я.
Прохоров остановился, глядя сверху вниз на гуся.
– Что значит сложный? – строго поинтересовался капитан, выставляя вперед руку. – А ну, пошел вон! Кому говорю!
Это было ошибкой. С тихим шипением гусь резко выбросил шею. Клюв сомкнулся на форменных брюках Прохорова, аккурат на красном лампасе. Раздался треск.
Капитан охнул и попытался оттолкнуть Гошу папкой, но гусь крыльями начал с силой околачивать Прохорова по ногам. Фуражка участкового слетела в пыль, папка раскрылась, чистые бланки полетели на грядку с луком.
– Валя! Сними его! – дурным голосом закричал участковый, прыгая на одной ноге.
Я схватила старый березовый веник и выскочила во двор:
– Гоша, пошел! Гоша, фу! Нельзя! Свои!
Кое-как удалось оттереть гуся. Прохоров рванул к забору. Протокол он составлять не стал, только буркнул:
– Если эта зверюга на улицу выйдет – пристрелю.
Но на улицу Гоша и не стремился.
Июль стоял душный. Воздух ночной был густым, от сухой травы першило в носу. Около двух часов ночи я проснулась. Старый кот Васька вдруг приподнял голову, его уши дернулись. Я прислушалась. Со стороны огорода донесся слабый, сухой треск. Гоша ночевал в предбаннике, где Андрей когда-то сделал небольшую дверцу на петлях, чтобы кот мог свободно заходить и выходить. Через нее Гоша и выходил по ночам.
Я тихонько, стараясь не скрипеть половицами, подошла к окну, выходящему в огород, и отодвинула занавеску. Луна светила ярко. Весь огород с ровными рядами чеснока и кустами смородины был виден как днем.
Через забор со стороны заброшенного участка перелезал человек. Он двигался неуклюже, кряхтел, тень его изламывалась на траве. На голове чулок натянут, в руках пустой тряпичный мешок. Припадал на левую ногу, это был Косой, местный воришка со станции.
Косой спустился на грядку с чесноком. Послышался хруст сминаемых перьев.
– Так, тихо… Собак нету, – пробормотал он, вытирая рукавом нос.
Он сделал два шага к теплице. И тут из тени старой яблони без единого звука выдвинулось белое пятно. Гоша шел на цыпочках, вытянув шею вплотную к земле.
Я затаила дыхание, пальцы вцепились в деревянный подоконник так, что под ногтями заболело. Косой обернулся. В этот миг Гоша раскрыл клюв и издал шипящий свист. В тишине он прозвучал как выстрел.
Косой отпрянул, выронил мешок. Он увидел, как на него, беззвучно шлепая лапами по перекопанной земле, несется белая птица весом под десять килограммов. Воришка издал тонкий визг. Он попытался развернуться к забору, но земля на грядке была рыхлой, ноги поехали, и он шлепнулся на четвереньки в чеснок.
Гоша настиг его в один взмах крыльев. Первый удар клюва пришелся Косому в мягкое место. Тот взвыл, подскочил и заметался по огороду. Гоша не отставал. Он тяжело хлопал крыльями, колотя вора по плечам.
Чулок слетел, обнажив лысоватую макушку.
– Ой, мамочки! Помогите! – орал Косой, топча посадки.
Наконец он рванул к дощатому забору.
Гоша шел сзади. На самом верху забора, когда Косой уже перекидывал ногу, гусь успел сделать выпад. Клюв сомкнулся на заднем кармане засаленных джинсов. Раздался треск. Карман с куском синей ткани остался в клюве.
Косой с воплем перевалился через забор. С той стороны раздался глухой шлепок, треск ломающегося лопуха и топот убегающих шагов. Гоша аккуратно выплюнул кусок джинсы, встряхнул головой и выдал такое трубное «ГА-А-А!», что в трех домах зажглись окна.
Утром у калитки было людно. Пришла Степановна, приковыляла Лида, даже председатель Михалыч прикатил на старом «Иже». Капитан Прохоров тоже был тут. Брюки на нем были серые, гражданские.
Косого он снял с утренней электрички. При нем нашли мешок с медной проволокой. Ну а к мешку приложили кусок джинсов воришки, который оторвал Гоша. Вещдок, как-никак.
Держа в руках старый эмалированный таз, Михалыч подошел к калитке. Гоша сидел на крыльце рядом со мной, щурился на солнце и принимал сушки, которые я разламывала.
– Валентина Петровна, – торжественно начал Михалыч, поправляя кепку. – Мы тут решили… Спасибо тебе за бдительность. И сторожу твоему. Вот, выделили ему…
Он поставил на землю таз, полный мелкой речной рыбешки. Прохоров сделал шаг вперед, стараясь держать дистанцию от штакетника, и протянул завернутый в газету плотный кочан капусты.
– Это… тоже ему, – пояснил участковый.
Гоша поднялся, сошел с крыльца важным шагом, с достоинством подошел к тазу и аккуратно выудил карасика. Деревенские уважительно зашептались.
С тех пор наш дом обходят по дальней дуге. Калитка моя закрыта на веревочную петельку. Новую табличку мне зять привез, красивую, пластиковую. На ней нарисован белый гусь и написано: «Осторожно. Гусь».
Вечерами, когда спадает жара, я наливаю себе чай с мелиссой, а Гоше нарезаю в корытце капустные листья. Смотрю на него и думаю: как же хорошо, что он у меня есть!
