Наталья позвонила в обед, когда Ольга вытаскивала из печи третью партию выпечки. Заговорила таким сочувственным тоном, что Ольга чуть не уронила противень.
– Оль, а ты давно в Тверь ездила?
– В субботу. – Ольга перехватила противень левой рукой, потому что правую обожгла через дырку в рукавице. – А что?
– Да нет, ничего. Просто Эмма говорила… Ну, неважно. Ты заезжай как-нибудь, ладно?
Ольга стояла у печи, прижав телефон к уху плечом, и слушала гудки.
Тесто на третьем столе подходило, нужно было формовать, а она стояла и смотрела на обожженную ладонь с красной полосой поперек. Эмма говорила. Что именно Эмма говорила, Наталья, конечно, не уточнила. Такие люди никогда не уточняют: подкинут гранату и положат трубку.
Две девчонки-напарницы шуршали пергаментом за перегородкой, и все было обычно.
Только к горлу подступило что-то тяжелое и тошнотное. Ольга убрала телефон в карман фартука и пошла формовать. Руки делали привычное: отщипнуть, скатать, уложить, а в голове крутилось одно – Эмма говорила.
Надо сказать, что Ольга никогда не умела выяснять отношения.
Есть женщины, которые при первом подозрении хватают трубку и звонят, кричат, плачут, и добиваются ответа. А есть молчуньи. Обычно такие женщины широкие в кости, основательные, с аккуратным каре и привычкой сжимать челюсть, когда нервничают. Скулы у Ольги белели, и это был единственный признак, что ей плохо.
Снаружи ничего. Разве что вязать начинала чаще. Шарфы у нее получались плотные, крупной вязки, с косами и жгутами: два за зиму, три, когда зима плохая. А прошлой зимой связала пять.
Домой она пришла в начале шестого, с пакетом не распроданных булочек. Стас сидел на кухне, уже переодевшийся, и ел вчерашний суп, не разогрев его. Ольга поставила пакет на стол.
– Привет.
Он кивнул, не поднимая головы.
– Нормально на работе?
– Нормально.
Ольга открыла дверцу шкафа, постояла перед ним и закрыла. Есть не хотелось. Стас доел суп, поставил тарелку в раковину и ушел в гараж. Даже не спросил про ее день. Раньше спрашивал, не каждый раз, но спрашивал. А тут встал и ушел. Ольга слышала, как хлопнула железная дверь его ракушки во дворе пятиэтажки. Под тополями, которые давно пора было спилить, да никто не брался.
Она села за стол и положила руки на клеенку. А потом достала из шкафа спицы, моток бордовой толстой пряжи и начала набирать петли.
Эмма, кстати, была Стасу не кто-нибудь, а родная сестра.
Младше на четыре года, сухая, поджарая, с темными волосами, которые она укладывала всякий раз тщательно. Она вздыхала часто, протяжно, и каждый вздох означал примерно одно и то же: жизнь к ней несправедлива.
У Стаса с Ольгой дом, участок, пекарня рядом, а у Эммы с мужем съемная двушка на Ленинградском шоссе и вечный разговор о том, что хозяйка опять поднимает плату.
***
За две недели до того звонка Натальи случилось вот что. Эмме написала бывшая одноклассница из Твери, Ленка Сорокина. Из тех школьных подруг, которых не видишь двадцать лет, но в мессенджере они есть. И иногда пишут:
– Видела твоего, передавай привет.
Только в этот раз Ленка написала другое:
– Слушай, я тут Ольгу твою видела в „Березке» на набережной. С мужиком каким-то. Обнимались.
Эмме хватило одного вечера. К утру знали все: Наталья, тетя Вера, двоюродный Витя с женой, и даже дядя Коля из Вышнего Волочка, который в семейных делах обычно держался особняком. Эмма обзвонила всех лично и всем говорила одно и то же:
– Я ж добра хочу. Мне за Стаса обидно. Он же не заслужил, правда? – и вздыхала, будто весь мир ей задолжал.
Стас узнал, конечно. В Торжке не узнать невозможно. Город маленький, родни полгорода, и сплетня прошла от автостанции до завода за полтора дня.
А через неделю позвонила Лидия.
Лидия Васильевна, мать Стаса и Эммы, жила одна в частном доме на Калининском переулке, небольшом, но крепком. С палисадником, где росли флоксы, которые она пересаживала каждую осень. Ей было семьдесят три, и она была из тех женщин, которых в молодости называли нескладными, а к старости основательными.
Волосы приглаживала назад, застегивала блузку до горла и морщила лоб при разговоре. Не от недовольства, а будто постоянно что-то считала в уме.
– Ольга, – она говорила неторопливо, с расстановкой. – Ты в субботу в Тверь ездила?
Ольга прижала телефон к уху плотнее. Ребра стянуло, и она не сразу ответила.
– Ездила.
– По делам?
– По делам.
Лидия помолчала.
– Ладно. Не суетись.
И положила трубку.
Ольга опустилась на табурет. «Не суетись» – это любимая фраза Лидии. Она говорила его по любому поводу:
– Не суетись, борщ не убежит.
– Не суетись, разберемся.
Можно было прочитать это и так и этак. Ольга не знала. Свекровь всегда была с ней на равных, без лишней ласки, но и без подвоха: звала на праздники, принимала варенье, спрашивала про здоровье. Не лезла. Но и не защищала, потому что защищать было не от чего. А теперь?
***
Через три дня после этого звонка соседка Анна Петровна, которая жила через стенку и знала про всех все, остановила Ольгу на лестнице:
– А свекровь твоя вчера на маршрутку до Твери садилась. Видела своими глазами. С сумкой, по делу куда-то.
Ольга кивнула и закрыла за собой дверь.
Вечером Стас пришел из гаража, сел напротив и спросил напрямую:
– Мне Эмма звонила. Говорит, тебя в Твери видели с кем-то. Это правда?
Ольга подняла на него глаза. Стас был крупный, с большими руками, которые сейчас лежали на столе по обе стороны от пустой тарелки, сжатые в кулаки. Он не кричал, нет. Стас вообще не умел кричать, он просто смотрел и ждал.
– Стас, – начала она.
– Это правда или нет?
Ольга опустила глаза на его кулаки. Потом на свои руки в мозолях от спиц, с красной полосой ожога на правой ладони, который никак не заживал.
– Я не могу сейчас объяснить, – выдавила она.
Стас медленно покачал головой, встал и поджал губы. Ушел в коридор. Входная дверь хлопнула.
Ольга сидела за столом и слушала тишину. Потом достала спицы.
***
День рождения Лидии Васильевны праздновали в субботу. Семьдесят три стукнуло. Не круглая дата, но Лидия велела «собираемся», и это означало, что соберутся все.
Стол накрыли в зале, где на стене висел ковер, купленный еще при муже. Под ковром стоял сервант с хрустальными рюмками, которые доставали раз в год. Лидия наготовила сама: холодец, винегрет, пироги с капустой и с яйцом, курица в духовке. Тарелки она расставляла долго, пересчитывая. Ольга заметила это, когда пришла помогать утром: свекровь морщила лоб и переставляла приборы, будто от того, кто с кем рядом сядет, зависело что-то важное.
– Лидия Васильевна, давайте я салат порежу, – предложила Ольга.
– Режь. – Свекровь не обернулась. – Ножи в верхнем ящике. Острые.
Гости приехали к двум. Наталья с мужем, тетя Вера, Витя с женой, дядя Коля из Вышнего Волочка, который обычно такие мероприятия не любил. Но приехал, потому что Лидия позвала. И Эмма в обтягивающей водолазке, с уложенными волосами, с тортом в коробке. Она поцеловала мать в щеку, поставила торт на буфет и бросила Ольге:
– Привет, Оль.
Она поздоровалась, но Ольга увидела, как Эмма скользнула по ней взглядом. Быстро, оценивающе.
Сели, выпили за Лидию, за здоровье, за семью. Стас сидел рядом с Ольгой, но между ними было расстояние. Небольшое, в ладонь, но заметное. Он передавал ей хлеб и салат вежливо, ни к чему не обязывающе. Не как жене.
После второй рюмки Эмма начала.
Не сразу, конечно. Сначала похвалила холодец, потом спросила у Натальи про детей, потом вздохнула и повернулась к Стасу.
– Стас, – она наклонила голову и прижала ладонь к груди. – Ну ты ж мужик. Нельзя так.
Стас поднял глаза от тарелки.
– В смысле?
– Ну все ж знают. – Эмма обвела стол взглядом, ища поддержки. Наталья опустила вилку. Тетя Вера уставилась в тарелку. – Мне за тебя обидно, Стас. Я ж сестра, я ж добра хочу. Все говорят, а ты молчишь.
Лицо у Ольги загорелось. Рука сама потянулась к краю скатерти, она опустила ее на колено и сжала пальцы.
Тут Лидия взяла ложку и стукнула по стакану.
Не сильно, один раз. Но звук пошел по комнате, и все замолчали.
Лидия Васильевна встала. Медленно, опираясь о стол, потому что колени у нее были нехорошие, об этом знали все. Расправила плечи, и ее острые локти развернулись, будто она собиралась загородить собой весь стол.
– Эмма, – она говорила негромко, низко. – Хватит вздыхать.
Эмма открыла рот.
– Мам, я ж…
– Я сказала, хватит. – Лидия обвела стол взглядом. – Я знаю, с кем Ольга была в Твери.
Все замолчали. Даже дядя Коля отставил рюмку.
– Мужчину зовут Артем. Ему сорок лет. Он работает на стройке в Твери и он родной брат Ольги. Младший. Они не виделись пятнадцать лет.
Ольга перестала дышать. Она смотрела на свекровь и не могла пошевелиться.
– Ольга его нашла через интернет, – продолжила Лидия. – Встретились в кафе на набережной и обнялись. А не рассказывала, потому что у Артема была судимость. Он отсидел, вышел, устроился, живет. Ольга стеснялась перед нашей родней. Вот и молчала.
Она посмотрела на Эмму.
– Я это знаю, потому что сама ездила в Тверь. Разузнала девичью фамилию Ольги, поспрашивала у людей в Твери, нашла его строительный объект и поговорила с Артемом. Он хороший мужик, между прочим.
Эмма сидела прямо, но голова у нее медленно втянулась в плечи, и она уставилась в свою тарелку.
– Мам, я не знала… – начала она.
– Ты не знала и не узнавала, – отрезала Лидия. Ноздри у нее раздулись, и на скулах проступил темный румянец. – Ты не позвонила Ольге, не спросила. Ты позвонила Наталье, Вере, Коле, Вите. Всем позвонила, кроме той, про кого трепала. Ты моя дочь, Эмма, и мне за тебя стыдно. Перед невесткой стыдно.
Дядя Коля кашлянул и уставился в свою рюмку. Наталья вжалась в стул и смотрела куда-то мимо всех. Тетя Вера вертела в пальцах салфетку.
Лидия села. Выдохнула через нос, коротко, резко, и взяла вилку.
– Ешьте. Остынет.
Гости уехали быстро, не досидев до торта. Эмма ушла первой, не попрощавшись с Ольгой. Ольга слышала, как она на крыльце шепнула мужу:
– Поехали, Леш, мне нехорошо.
Наталья задержалась у двери, будто хотела что-то сказать, но посмотрела на Ольгу, отвела глаза и вышла.
Стас стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на мать. Потом перевел взгляд на Ольгу. И вышел во двор. Но не к машине пошел, а на лавочку под яблоней, где мать сушила белье. Сел и уставился в землю, сцепив руки между коленей.
Лидия Васильевна убирала со стола. Складывала тарелки в стопку, ссыпала объедки в миску, аккуратно, неторопливо. Ольга постояла на пороге зала, потом подошла, взяла полотенце с крючка у раковины и встала рядом.
Лидия мыла, Ольга вытирала. Молча. За окном темнело, где-то на соседней улице лаяла собака и гудела машина на Ленинградском шоссе. Вода шумела, тарелки тихо позвякивали.
– Лидия Васильевна… – Ольга говорила хрипло, потому что за последние три часа не произнесла ни слова. – Спасибо.
Лидия не обернулась. Сполоснула тарелку, подала.
– Не за что. Я правду сказала, а не доброе дело сделала.
Ольга взяла тарелку и стала вытирать. Губу она прикусила, потому что подбородок начал подрагивать, а плакать при свекрови она не собиралась. Тридцать лет при ней не плакала и сейчас не будет.
– Артема на Новый год зови. – Лидия не поворачивалась. – Брат все-таки. Пускай приезжает.
Ольга сжала челюсть. Но иначе, чем раньше: не от тревоги, не от того, что внутри все стянулось и ноет. А чтобы удержать то, что поднималось из груди и распирало горло – теплое, непривычное, от которого щипало в носу.
– Хорошо, – она помолчала. – Позову.
Лидия кивнула и закрыла кран. Вытерла руки о фартук, посмотрела в окно, во двор, где Стас все еще сидел на лавочке под яблоней. Морщины на ее лбу разгладились впервые за весь вечер.
– Иди к мужу. – Лидия убрала фартук на крючок. – Он, конечно, дурак, что Эмму слушал. Но дурак не безнадежный.
Ольга повесила полотенце, расправила его аккуратно и вышла на крыльцо.
