Клара попробовала сжать правую руку в кулак, и пальцы не послушались. Они лежали на казенной простыне бледные, неподвижные, совершенно чужие.
За окном палаты торчала ветка тополя, голая и темная от дождя. Март. Капельница равнодушно отсчитывала капли. Где-то ехала каталка, колеса поскрипывали на каждом повороте. И Клара каждый раз замирала, хотя знала, что везут ее не к ней.
Ей было шестьдесят два, и до прошлого вторника она считала себя здоровой женщиной. Полной, рыхловатой – не из тех, кого покажут на плакате «Бегом к здоровью», но крепкой. Ноги носили, руки делали, голова соображала.
Чего еще надо?
Тридцать лет она простояла в цветочном «Букете» на Большой улице, перебирая розы, хризантемы, гвоздики для бабушек, которые покупали по три штуки на кладбище. Пальцы вечно были исколоты проволокой, кожа на ладонях грубая, от ведер с водой загорелая до коричневого.
Рабочие руки.
Волосы стригла коротко, по-мальчишески, потому что некогда возиться. А курносый нос с веснушками, которые не пропали даже к шестидесяти, придавал ей странно детское выражение, совершенно не подходившее к крупному, расплывшемуся телу.
Степа, сын, жил в Твери, работал менеджером, что -то с компьютерами – Клара так и не разобралась.
Звонил два раза в неделю, приезжал раз в месяц. Привозил пакет продуктов из и конверт с деньгами. Конверт Клара совала ему обратно, а он оставлял на кухонной полке, под магнитом с надписью «Анапа»
– Мам, ну возьми, – повторял каждый раз.
– Ладно, – отвечала она.
И конверт оставался.
Ей нужно было выбраться отсюда раньше, чем он узнает. Раньше, чем приедет, увидит, начнет хлопотать – и вся его налаженная тверская жизнь развалится из-за матери, которая не уберегла себя.
***
Он узнал на третий день – Вера Ильинична, соседка, позвонила. Клара потом выяснила и чуть не удавила ее по телефону, но поздно: Степа уже ехал.
Вошел тихо, как всегда. Клара заметила на запястье часы – швейцарские, которыми он гордился. Купил себе после повышения, единственная его дорогая вещь. И от этих часов у нее засосало под ребрами.
Сын из нормальной жизни приехал, с нормальными деньгами, с нормальными планами. А тут мать в районной больнице, правая рука висит, нога шаркает по линолеуму.
– Мам, я тут привез кое-что, – он поставил сумку на пол.
Большую спортивную сумку, плотно набитую.
Клара посмотрела на сумку, потом на него – и поняла, что это не сумка «на выходные».
– Степ… – голос вышел сиплым. – Езжай обратно. Я справлюсь.
Присел на край кровати, посмотрел ей в глаза внимательно – и ничего не ответил. Потом встал, расстегнул молнию на сумке и начал доставать вещи: бритву, зарядку, тапки, книжку в мягкой обложке.
Он переехал. Клара поняла это по тапкам.
***
Из больницы ее выписали через десять дней.
Клара шла до машины, держась за Степину руку, и старалась не смотреть по сторонам. Казалось, что весь двор больницы следит за ней, за тем, как она шаркает правой ногой, как заваливается набок.
Степан вел осторожно, не торопил.
Довез до подъезда, помог подняться на третий этаж – без лифта. На каждом пролете Клара останавливалась, упираясь здоровой рукой в перила, а он стоял рядом и ждал. Не подгонял, не спрашивал «можешь?» – просто стоял.
Квартира встретила запахом чистоты и куриного бульона – он вымыл полы, протер пыль, поставил кастрюлю на плиту греться. Клара села на табуретку и обвела взглядом кухню. Плитка над раковиной, желтая от жира, календарь на стене с декабрьской страницей, хотя на дворе март, полка с магнитом. Все на месте, а она будто в чужой квартире. Тело не узнавало привычных расстояний. От табуретки до раковины три шага, а казалось – десять.
Первую неделю было терпимо.
Степа работал за кухонным столом, уткнувшись в ноутбук. Договорился с начальством: три дня удаленка, два – в офис. Вставал в пять, гнал по трассе через Кушалино все сто тридцать километров, а вечером возвращался с пакетом продуктов.
– Как день? – спрашивала Клара.
– Нормально, – отвечал он, и лицо у него было помятое.
Клара делала вид, что не замечает. Бодрилась, шутила криво – «подумаешь, инсульт, бывает и хуже». Но по ночам лежала без сна и думала об одном.
О деньгах.
Не о своих – о его. Степан ни слова не говорил, но Клара понимала: неполная неделя – это неполная зарплата. Часы на запястье поблескивали, когда он стучал по клавишам. Кларе хотелось сказать: продай, купи себе нормальную жизнь обратно, уезжай.
Два-три раза в неделю он возил ее в Тверь, в реабилитационный центр. Сто тридцать километров в одну сторону.
В центре ей разминали руку, заставляли сжимать резиновый мячик, ходить по дорожке, держась за поручни. Клара сжимала зубы и делала, что велели. А потом сидела в коридоре и разглядывала свои руки: левая нормальная, правая – тонкая, бледная.
Однажды пришла Вера Ильинична. Принесла банку огурцов и рассказала, что Семеновых из пятого подъезда опять залило. Потом, между делом, вставила:
– А Степка-то твой, говорят, на полставки перешел, да? В «Магните» Лариска видела, он посреди рабочего дня у кассы стоял, брал что-то. А Лариска говорит: значит, не работает, как раньше…
Клара не дослушала. Улыбнулась – лицо привычно растянулось, а челюсть свело, как от кислого. И перевела разговор на огурцы.
Когда Вера ушла, Клара долго сидела на кухне. Смотрела в окно, на старый рынок через дорогу, на крышу пятиэтажки напротив. Потом попробовала правой рукой поднять ложку со стола. Ложка звякнула, соскользнула, грохнула об пол. Клара не стала поднимать – втянула голову в плечи и сидела так, пока Степан не вошел.
– Мам, ты чего?
Клара не посмотрела на него.
– Мам, ужинать будешь?
– Ну и ладно, – сказала Клара непонятно к чему.
Она стала отталкивать его. Не словами – молчанием и упрямством. Перестала просить помощь, даже когда нужна была.
Пуговицу на кофте застегивала одной рукой. Пальцы дрожали, лицо напрягалось от усилия, но Клара не звала.
Сын постоянно предлагал:
– Помочь?
– Нет, – и отворачивалась, потому что не могла смотреть ему в глаза.
Сгорбилась, опустила голову. И злилась на себя, на свои руки, которые тридцать лет таскали ведра с водой и ящики с цветами, а теперь не могли справиться с пуговицей.
А Степа не уходил. Не потому, что он спорил или давил, – нет, он просто не уходил. Делал все молча: варил кашу, мыл посуду, застилал ее кровать. И больше не спрашивал, нужна ли помощь. Просто делал.
Однажды ночью Клара не спала и услышала, как он разговаривает по телефону в кухне. Голос тихий, почти шепот, – она разобрала только:
– Нет, Игорь Петрович, я не могу… да, понимаю… нет, не сейчас…
Долгая пауза. Потом Степа повторил:
– Не сейчас.
И положил трубку.
Клара закрыла глаза и вспомнила.
Ему было полтора года, и он не ходил. Все соседские дети давно бегали по двору, а Степка стоял, вцепившись в ее пальцы, и не мог оторваться. Переставлял ножки, маленькие, в пинетках, связанных соседкой, делал два шага и садился на попу. И снова вцеплялся в ее руки.
Клара водила его по квартире. От кухни до комнаты, от комнаты до прихожей – по кругу, согнувшись, держа за обе ручки. Спина болела – к вечеру она разгибалась с трудом.
– Когда пойдет-то? – спрашивала у педиатра.
– Подождите. Пойдет.
И он пошел – в год и восемь, вдруг, сам, от дивана к окну. Упал, набил шишку, заплакал – и пошел снова.
***
Плохой день пришел в начале мая.
С утра рука не работала совсем. Клара проснулась и попробовала пошевелить пальцами – ничего. Вчера еще сжимала мячик, а сегодня – никак. Она попыталась встать с кровати и не смогла. Тело завалилось набок, она успела схватиться левой рукой за спинку, повисла так, а правая нога подогнулась и не выпрямлялась. Клара тяжело опустилась обратно на матрас и уставилась в потолок.
Потолок был белый, с трещиной от угла до люстры. Эту трещину она видела каждый день тридцать лет и ни разу не заделала – все некогда, все руки не доходили. А теперь руки не дойдут уже никогда. Клара усмехнулась – вышло кривовато.
Степан пришел через десять минут. Принес завтрак на подносе – кашу, хлеб, порезанное яблоко. Поставил на тумбочку.
– Мам, давай помогу сесть.
– Не надо.
Он все равно подошел, подложил подушку, приподнял ей плечи. Руки у него были теплые, осторожные. Клара отвернулась.
Степан сел на стул рядом с кроватью. Молчал. Клара тоже молчала. За окном орали воробьи, и откуда-то снизу, со двора, доносился голос соседского мальчишки:
– Мам, мам, смотри, я сам!
Клара прижала левую руку ко рту, будто хотела запечатать то, что рвалось наружу. Не помогло.
– Лучше бы я померла, – выговорила она глухо, не глядя на сына. – Чем так. Ты бы жил нормально. Работал нормально. А я тут лежу, как бревно, ни встать, ни…
Голос сорвался. Клара сжала челюсть и замолчала, потому что плакать при Степе было нельзя – последнее, что у нее оставалось, это не плакать при нем.
Степан не утешал. Не говорил «что ты, мам, не выдумывай». Он долго сидел, и Клара слышала, как он дышит – медленно, будто заставляет себя дышать именно так. Потом придвинул стул ближе.
– Мам, – голос был тихий, как всегда. – Я до года и восьми не ходил. Помнишь? Все дети во дворе бегали, а ты меня водила по квартире. От кухни до комнаты. По кругу. Спину тебе сорвало, ты потом год мучилась.
Клара не шевелилась. Смотрела в стену.
– Ты учила меня ходить, – сказал Степан. – Теперь моя очередь.
Он взял ее левую руку – бережно, не сжимая. Клара не отдернула. Сидели так, оба молча, и воробьи за окном все кричали, а мальчишка во дворе все звал мать, и Клара думала, что надо бы сказать «ну и ладно» – но не смогла. Слова не шли, а вместо них подступило что-то горячее, от чего защипало глаза и задрожал подбородок. Она отвернулась к стене, чтобы Степа не видел, хотя он все равно видел.
Потом были месяцы. Долгие, однообразные, трудные – кто не проходил реабилитацию, тот не знает, какая это тоска. Мячик, поручни, дорожка, массаж. И дорога до Твери: Кушалино, заправка, поворот – одно и то же, одно и то же. Клара научилась не считать дни – считала шаги. Вчера от кровати до кухни восемнадцать, сегодня шестнадцать. Вчера ложка падала три раза, сегодня один.
Степан похудел. Скулы обозначились, рубашка стала висеть свободнее. Часы свои швейцарские он однажды снял и положил на тумбочку – Клара увидела: стекло со сколом, браслет поцарапан. Не носил их больше. И Клара не спросила почему.
Ездить в Тверь на работу он перестал совсем, работал из дома. По вечерам она слышала, как он разговаривает по телефону – коротко, деловым голосом, которым раньше не говорил. Повзрослел, подумала Клара, и тут же себя поправила: нет, не повзрослел – просто устал. Но не уехал.
В конце августа Клара вышла на улицу. День был теплый, от асфальта поднимался жар, и откуда-то тянуло шашлыком – соседи жарили во дворе. Степан шел рядом, руки в карманах – не держал, не поддерживал, просто шел.
От подъезда до «Магнита» на углу – двести метров. Раньше она пролетала их за две минуты. Теперь одолевала за десять. Но правая нога держала. И пальцы на правой руке работали – медленно, неуклюже, но работали.
Клара остановилась у входа в магазин и перевела дыхание. Посмотрела на Степана. Он стоял в полушаге сзади и чуть сбоку. И Клара вдруг заметила: он шел, подстроившись под ее темп. Маленькие шаги, медленные, ровные – она когда-то ходила по квартире точно в этом темпе, согнувшись в три погибели, держа его за обе ручки. От кухни до комнаты. По кругу.
– Зайдем? – спросил Степан и кивнул на дверь.
– Зайдем, – сказала Клара.
Она вошла первой. Он – следом. Шаг в шаг, как и положено…
