– Ты бы ей хоть халат свой банный отдала, Петровна, – баба Маша, соседка справа, оперлась на покосившийся забор и смачно сплюнула вишнёвую косточку. – А то девка в одних трусах по твоим кабачкам скачет, весь цвет посбивает. Молодая ещё, глупая, не знает, что у тебя там каждый куст на учёте.
Я только успела заглушить мотор нашей старой «Лады» и открыть калитку. Дорожная сумка неприятно оттягивала плечо, а в кармане фартука, который я на автомате прихватила из городской квартиры, глухо позвякивали ключи. Слова соседки заставили меня застыть прямо у ворот.
– Какая девка, Маш? – голос прозвучал как-то сипло, будто я опилок наглоталась. – У меня Антошка в городе, на конференции. До понедельника уехал.
Маша посмотрела на меня с неподдельным сочувствием, какое бывает только у деревенских баб, когда они сообщают товарке, что у той корова пала или дом загорелся.
– Ну, значит, конференция у твоего Антона Семёновича прямо тут, на третьей грядке от межи. Секретарша у него, видать, шибко грамотная, вон как за ним по теплице бегает. Ладно, Петровна, я пойду, у меня варенье кипит. А ты зайди в дом-то, проверь научные достижения.
Сумка выскользнула из пальцев и глухо шмякнулась в придорожную пыль. Тридцать два года совместной жизни. Трое внуков. У Антона лысина размером с десертную тарелку и три шунта в сердце после позапрошлого криза. Какая, к лешему, девка?
Каждый шаг по гравийной дорожке к крыльцу отдавался в ушах дурацким стуком. Поднимаясь по деревянным ступенькам, я пыталась уцепиться за какую-то бытовую простоту, но в голове крутилась только одна глупая мысль: «Я же ему термос с щавелевым супом в город собрала. Зачем ему суп, если у него тут… конференция».
Дверь веранды была приоткрыта. Изнутри пахло моим фирменным пловом, который я оставила в холодильнике, и какими-то приторными, дешёвыми духами. Так пахнет в магазинах бытовой химии, где продают освежители воздуха с ароматом «Альпийский луг».
Я вошла в прихожую, прислонила сумку к косяку. На вешалке сиротливо висел пиджак Антона. Тот самый, парадный, в котором он на кафедре лекции читает. А под вешалкой стояли чужие туфли. Розовые, на огромной платформе, со стразами на ремешках. Сорок первый размер, не меньше. У меня сорок первый, и я знаю, как выглядит эта обувь — как два небольших речных буксира.
– Антоша, ну где ты там застрял? – донёсся из кухни капризный голосок. – Тут муха в сахарницу залезла, вытащи её, мне противно!
Я сделала три шага и остановилась в дверном проёме.
Муж стоял у стола в одних семейных трусах в крупный горох — я сама их ему в «Спецодежде» покупала, там резинка хорошая, не давит. В руках он держал чайную ложку, которой аккуратно выковыривал несчастное насекомое из фарфоровой баночки.
На моём любимом диване, обтянутом чешским гобеленом, возлежало нечто. Существу было от силы года двадцать два. Длинные, пережжённые перекисью волосы растрепались, на лице — слой штукатурки такой толщины, что если улыбнётся, то точно потрескается. Из одежды на ней была моя махровая простыня, которую я держала для гостей, да и та едва прикрывала стратегические места.
– Антоша, – тихо сказала я.
Муж вздрогнул так, что ложка вылетела из его пальцев и с дзиньканьем упала на пол. Сахарница перевернулась, белый песок рассыпался.
– Галочка… – Антон обернулся, его лицо стало цвета скисшего молока. Лысина мгновенно покрылась крупными каплями пота. – А ты… ты же к сестре в Каширу должна была поехать. На три дня.
– У сестры кошка окотилась, она попросила перенести визит, – я прошла к столу, обогнув кучу сахара. – А тут, я вижу, у тебя своя фауна завелась. Мухи, русалки.
Девка на диване заёрзала, пытаясь плотнее завернуться в простыню, но ткань зацепилась за декоративную пуговицу, и наружу показалось татуированное бедро с изображением какого-то облезлого кота.
– Антон, это вообще кто? – пискнула девица, тыча в мою сторону пальцем с облупившимся зелёным лаком. – Вы же говорили, что ваша жена в санатории на грязях!
– В санатории… в санатории… – завёл Антон сиплым басом, преданно глядя мне в глаза. – Галочка, это не то, что ты думаешь. Это Снежана. Она… она лаборантка с соседней кафедры гидродинамики. Мы тут… проект обсуждали. По очистке сточных вод.
– В трусах в горох? – я присела на табуретку. – Наверное, очень горячее обсуждение было. Методом полного погружения.
***
Снежана, поняв, что пахнет жареным, подскочила с дивана. Простыня окончательно сползла, явив миру ярко-розовый комплект белья, который на её теле смотрелся как дорожные знаки «Внимание, опасность».
– Так, я не поняла, на фига мне эти ваши семейные разборки? Где мои джинсы?
– В теплице они, – подала голос я. – Баба Маша видела, как ты там в цветущих кабачках десантировалась. Иди, ищи. Только аккуратно, у меня там шланги разложены, не дай бог наступишь на брызгалку.
Снежана злобно зыркнула на меня, подхватила с пола свои буксиры со стразами и, прижимая простыню к груди, выскочила на веранду. Через минуту хлопнула входная дверь.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как на стене тикают часы-ходики в виде избушки, которые Антон сам чинил каждую весну. Кукушка внутри них давно улетела, а вот маятник ходил исправно: тук-тук, тук-тук. Словно отсчитывал остатки нашей совместной жизни.
Муж стоял посреди комнаты.
– Галя, ты только не волнуйся. Тебе вредно, у тебя давление, – начал он, делая шажок в мою сторону.
– Моё давление в полном порядке, Антоша. А вот твои шунты, кажется, сейчас проверку на прочность проходить будут. Садись.
Он послушно сел на край соседней табуретки, прикрывая голые колени ладонями. Смотреть на него было смешно и противно одновременно. Человек, который сорок минут назад, наверное, мнил себя молодым конём, сейчас выглядел как побитый школьник, которого застукали за курением за гаражами.
– Долго это продолжается? – спросила я, разглядывая узор на скатерти.
– Два месяца, – тихо пробормотал он. – Галь, клянусь, это первый раз на даче. Мы обычно… ну, в гостинице. Или у неё в общежитии, когда соседка уезжает.
– В общежитии, – повторила я. – Профессор, доктор наук, автор учебника по теоретической механике, прётся в студенческую общагу с пакетом пряников. Антоша, тебе самому-то не смешно?
– Не с пряниками, – обиделся муж. – Я ей суши заказывал. И духи вот… купил.
– Я заметила. Весь дом теперь как туалет в торговом центре пахнет. Ладно, давай думать, что делать будем.
– Галочка, прости меня. Бес попутал. Седина в бороду, понимаешь? Она же глупая совсем, с ней даже поговорить не о чем. Она думает, что Кант — это марка машины. Я просто… ну, почувствовал себя молодым. На пару часов.
– Молодым он себя почувствовал, – я поднялась, подошла к плиту, включила чайник. – А про инфаркт ты свой молодой вспомнил, когда на эту Снежану карабкался? Если б ты тут Ему душу отдал, мне бы пришлось её как свидетельницу вызывать. Представляешь позор на весь институт? «Профессор Семёнов скончался во время изучения гидродинамики на гостевой простыне».
***
Вечер прошёл в странных хлопотах. Антон, шурша веником, тщательно выметал сахар. Я сидела на веранде и пила чай с мятой. На душе было как-то пусто, но, удивительно, никакой дикой боли или желания рыдать в подушку не наблюдалось. Наверное, когда проживёшь с человеком столько лет, романтическая чушь отваливается сама собой, остаётся чистый прагматизм.
Оставлять этого старого дурака одного — это значит подарить его какой-нибудь очередной лаборантке, которая быстро приберёт к рукам его трёхкомнатную сталинку на проспекте и дачу в шесть соток. Снежана-то явно не за его лысину замуж собиралась, ей московская прописка нужна и дедовы сбережения на книжке.
– Галь, я всё убрал, – Антон показался в дверях. Он уже переоделся в приличные трикотажные брюки и чистую рубашку. В руках держал сотовый телефон. – Тут сын звонил. Спрашивал, привезли ли мы ему облепиху. Что сказать?
– Скажи, что облепиху птицы склевали. А отец твой — старый козёл, – я сделала глоток. – Телефон на стол положи.
Он послушно положил аппарат на клеёнку.
– Пароль убери, – добавила я.
– Галя, ну это же личное пространство… – попытался вставить шпильку профессор.
– Твоё личное пространство закончилось в тот момент, когда Снежана своими сороковыми лаптями мои кабачки потоптала. Убери, говорю.
Антон вздохнул, ткнул пальцем в экран и пододвинул телефон ко мне. Я открыла мессенджер. Так, «Снежка Гидро». Последнее сообщение от неё: «Котик, купи по дороге те секси-штучки, про которые говорили». И ответ моего котика: «Уже взял, зайка».
Я зашла в галерею. Мама дорогая. Мой муж, солидный человек, у нашей бани делает селфи, выпятив губы уткой. Рядом эта девица с языком набок.
– Так, Антоша, – я закрыла телефон и убрала его в карман своего фартука. – Слушай мои условия. Вариант первый: я устраиваю грандиозный скандал, подаю документы куда надо. Твои лекции на кафедре превращаются в кошмар, потому что я лично отнесу эти фотографии твоему декану, Степану Васильевичу. Он, как ты помнишь, ярый поборник морали и председатель профкома.
– А… а второй вариант? – прошептал он.
– Второй вариант более прозаичен. Завтра утром мы едем в город. Тына дачу больше без меня – ни ногой. Любая поездка – под моим контролем. С кафедры ты увольняешься по состоянию здоровья. Хватит, отработал своё, на пенсию пора, внуков на рыбалку возить. И самое главное.
Я сделала паузу, наслаждаясь моментом.
– Что главное, Галочка?
– Кабачки. Ты будешь лично полоть их всё лето. Каждый божий день. Чтобы ни одна мысль про гидродинамику в твою лысую голову больше не помещалась.
***
Утром в субботу у ворот засигналила машина. Это приехал наш зять, Пашка, привёз продукты и новые доски для забора.
Антон Семёнович, одетый в старую штормовку и кепку с козырьком, уже вовсю орудовал лопатой у дальнего парника. Работал резво, так, что земля летела во все стороны.
– Привет, тёща! – Пашка вылез из машины, потягиваясь. – А чего это тесть у нас сегодня такой ударник труда? Обычно его с книжкой с веранды не дозовёшься, а тут прямо Стаханов.
– Да вот, Паш, осознал человек ценность земли, – я вышла к воротам, вытирая руки полотенцем. – Решил к истокам вернуться. Наука, говорит, дело преходящее, а своя картошка — она всегда прокормит.
Пашка посмотрел на тестя, потом на меня, хитро прищурился.
– А чего это от бани духами какими-то странными несёт? Будто там филиал парфюмерного магазина открыли?
– А это мы состав против тли тестировали, – спокойно ответила я. – Очень эффективное средство, лаборантки из института посоветовали. Тля дохнет сразу, а у людей… у людей мозги на место встают.
Зять посмеялся, решив, что это очередная моя шутка, и пошёл разгружать доски.
Я повернулась и посмотрела на мужа. Он на мгновение остановился, вытер рукавом пот со лба, поймал мой взгляд и тут же, согнувшись в три погибели, снова вонзил лопату в суглинок.
Конечно, можно было выгнать его к чёртовой матери. Собрать вещи, выставить за дверь, пускай бы жил на свою пенсию в общаге со Снежаной, кушал суши из пластиковых коробок. Но кому от этого стало бы лучше? Мне? Вряд ли. Одинокая старость на шести сотках — сомнительное удовольствие. Детям? Лишние хлопоты и переживания.
А так — человек при деле. Квартира при внуке. Кабачки ухожены.
Сзади снова послышался шорох у забора. Баба Маша опять высунула свой любопытный нос.
– Ну что, Петровна, уехала наука-то твоя? – негромко спросила она.
– Уехала, Маш, уехала, – я подошла ближе. – Не выдержала суровых дачных условий. Тут ведь работать надо, землю любить. А они, молодые, только вершки хватать умеют. Корешки-то нам, старым, достаются.
– И то верно, – согласилась соседка. – Ты Антону-то квасу вынеси, вон как упахивается. Того и гляди, упадёт прямо на грядке.
– Ничего, не упадёт, – я улыбнулась, глядя на усердно работающего профессора. – У него теперь стимул сильный. Жизненный.
Я пошла в дом, чтобы поставить на плиту кастрюлю для супа. Жизнь продолжалась, пусть и с лёгким ароматом «Альпийского луга» на веранде, который, я уверена, полностью выветрится уже к следующим выходным.
Самое главное в семейной жизни, это уметь вовремя переписать имущество и правильно распределить садово-огородные работы. Всё остальное, чистая гидродинамика.
